Добро пожаловать!
    
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя
Приветствую всех пользователей и Добро Пожаловать на сайт посвященному Дальнему Востоку России прошлое и настоящее

12. Горький хлеб чужбины

27 октября 1918 г. бывший генерал-губернатор При-амурского края вместе с семьей прибыл в Харбин, в ко-тором ранее неоднократно бывал, знал многих из числа администрации КВЖД, предпринимателей, коммерсантов и просвещенцев. Выросший благодаря строительству КВЖД "скороспелый город” в это время представлял со-бой крупный торгово-промышленный центр на севере Китая. По оборотам внешней торговли он занимал 4 мес-то, уступая лишь Шанхаю, Кантону и Дайрену1. Здесь находилось более 200 магазинов, 46 фабрик и заводов, огромное количество мелких лавок, складов, мастерских. Большинство предприятий принадлежало русским предпринимателям — 1200 из 22002. В Харбине проживало около 70 тыс. человек, что позволило отнести его к разряду крупных городов. При многонациональном характере городского населения половину его составляли русские: это коммерсанты, инженерно-технические работники, квалифицированные рабочие, обслуживавшие КВЖД и др. Тесное соседство русского и китайского населения придавало городской жизни особый колорит. Однозначно нельзя было сказать, что эти отношения носили дружественный характер, поскольку на обыденном уровне и с той, и с другой стороны проявлялись недоверие и национальная спесь. Но тесные экономические взаимовыгодные связи значительно ослабляли напряжение во взаимоотношениях и делали контакты между русским и китайским населением вполне добрососедскими.

Более пятнадцати лет управлявший КВЖД и пользовавшийся большим авторитетом среди русских харбинцев и китайских властей генерал Д. Л. Хорват содействовал Н. Л. Гондатти в получении престижной должности — начальника земельного отдела КВЖД. У Николая Львовича появилась возможность удовлетворить свое давнее увлечение сельским хозяйством: он занялся организацией так называемых "опытных полей” в Аньда, Эхо и под Харбином с целью улучшения агротехники выращивания сельскохозяйственных культур и получения высоких урожаев. Предполагалось поставлять продукцию на экспорт. В это время произошло сближение Н. Л. Гондатти с В. К. Рерихом (братом академика Н. К. Рериха), который заведовал опытными полями. У начальника земельного отдела оказалось немало дел, связанных с выделением земельных участков, он закрепил земельные участки за всеми церквами города. С каждым годом в Харбин прибывало все больше русских, которым для поселения нужна была земля. Те новоселы, которые не имели средств на приобретение быстро дорожавшего земельного участка, явочным порядком захватывали неудобные земли на болоте, где возник целый поселок, названный Нахаловкой.

 Харбин, угол Китайской и Мостовой улиц

Вот какой портрет начальника земельного отдела Н. Л. Гондатти нарисовал журналист в одной из харбинских газет. "Если вы пойдете на харбинский форум, именуемый управлением КВЖД, то на втором этаже нередко можно встретить старика небольшого роста, идущего характерной, чуть семенящей походкой, воспетой Пушкиным: "А старость ходит осторожно и подозрительно глядит”. У него одновременно строгое и обворожительно-приветливое лицо. Острые глаза за стеклами очков. Одет, как нее одеты, даже гораздо проще, чем "все”. Бежит, несет под мышкой бумаги, раскланивается, ласково жмет почтительно протягиваемые руки. И новички, которые видят его впервые, жадно всматриваются в него, ловят каждое движение, глаз не спускают, пока он не скроется за тяжелой дверью совета управления дороги...

Поезжайте в Никольск, Владивосток, поезжайте в Хабаровск, все равно какой: атаманский или партизанский, вы всюду услышите: "Во времена Гондатти... При Гондатти... Если б Николая Львовича сюда... Нет, Гондатти знал, как в данном деле извернуться, он бы...”3.

Поначалу Николай Львович не нашел каких-то серьезных перемен в жизни Харбина, который журналисты иногда льстиво именовали "восточным Парижем”, город продолжал жить размеренно и благополучно. Вполне благополучно стала складываться и жизнь семьи Гондатти: появился достаток, приобретенные земельные участки и дома придавали ей видимую стабильность и респектабельность. Семья стала жить в добротном уютном доме с роскошным садом на одной из центральных харбинских улиц — Большом проспекте, 108.

Как и все харбинские русские, Н. Л. Гондатти с напряженным вниманием следил за ходом гражданской войны в Приамурье и Приморье, понимая, что от ее исхода будет зависеть судьба всех россиян в Маньчжурии. Нельзя сказать, что Николай Львович не проявлял симпатий к белому движению, был к нему безучастным. В 1921 г. он побывал в Хабаровске, где участвовал в совещании русских политических деятелей кабинетов А. Ф. Керенского и А. Н. Колчака, вместе с князьями Кропоткиным и Ухтомским, генералом Дитерихсом, бывшим послом России в Японии Крупенеким и другими. На совещании рассматривались вопросы: о политическом положении, об атамане Семенове как единственно реальной военно-политической фигуре на Дальнем Востоке в то время4. В белом движении само собой разумелось, что бывший генерал- губернатор Приамурского края является приоритетной фигурой при создании правительства. Посланник Великобритании в Китае Олстон в своем сообщении министру иностранных дел Керзону "о новой попытке белогвардейских организаций создать антисоветский буфер на Дальнем востоке” 3 февраля 1921 г. писал из Пекина: "Вчера у меня были с визитом князь Ухтомский (младший) и Ми-хайлов, бывший министр финансов в правительстве Кол-чака, которые доверительно сообщили мне, что к весне организуется новое антибольшевистское движение под военным руководством Семенова и с Михайловым в ка-честве советника. Главой организации намечается Гондат-ти, бывший Приамурский генерал-губернатор”5.

Когда в мае 1921 г. во Владивостоке произошел переворот, было смещено областное управление Дальневосточной республики и создано Временное Приамурское правительство, крупные коммерсанты братья Николай и Спиридон Меркуловы обратились к Н. JI. Гондатти с предложением встать во главе создаваемого правительства. Отказ Николая Львовича с неудовольствием был воспринят в русских политических кругах Харбина, которые считали, что он способствовал падению Приморского правительства и был на руку большевикам.

Предложения возглавить белую власть в Приморье продолжали поступать к Гондатти и после падения правительства братьев Меркуловых. Председатель созванного летом 1922 г. во Владивостоке Земского собора профессор богословия Н. Миролюбов предложил Н. Л. Гондатти встать во главе формировавшегося в Приморье под лозунгом "Вера, царь и народ” монархического правительства. Гондатти отказался от предложения, о чем известил Н. Ми- ролюбова6. Собор избрал правителем Земского Приамурского края генерала М. К. Дитерихса, который цель своей деятельности видел в восстановлении монархии в России, при этом Владивосток он объявил "IV Римом”, а себя — "князем Пожарским нового времени”7. Очевидно, к этому времени относилось письмо, подписанное генералами Плешковым, Ткачевым, полковником Брусевичем и Гондатти, направленное из Харбина во Владивосток Дитерихсу, в котором они выразили уверенность в том, что только "объединение масс” способно обеспечить нашу победу и предлагали с этой целью осуществить ряд мер. Это послание вызвало негативную реакцию Дитерихра, которую он выразил в открытом письме авторам, опубликованном 6 сентября 1922 г. во владивостокской газете "Мир”. Письмо в основном было обращено к Николаю Львовичу. "Два раза перед моим избранием я обращался к вам через владыку Мефодия с вопросом: примите ли вы на себя при наличии современных условий в Приамурье, предлагавшуюся Вам Земским Собором власть? Только на второй запрос вы ответили: "При создавшихся условиях я решительно снимаю свою кандидатуру”. Ныне, ваша подпись под решительным заявлением о мероприятиях, которые, по вашему убеждению, должны спасти край и дать "основание для продвижения на запад” — дают мне повод в третий раз обратиться к вам — возьмите власть на себя и спасите край... Вам известна присяга, принятая мною перед Земским Собором. Если вы готовы подписаться под ней и принять "ответственность на себя”, то с чистой совестью я подпишу указ о передаче вам власти и уйду добровольно... Ваше молчание или неопределенный ответ будут указанием мне на отсутствие в вас гражданского мужества принять власть и ответственность на себя”7. И на этот раз Николай Львович не стал брать в свои руки бразды правления в Приморье, где уже близилась катастрофа белого движения. Приведенные документы свидетельствуют, что Н. Л. Гондатти находился под сильным давлением лидеров дальневосточного белого движения, настойчиво призывавших его взять на себя ответственность за спасение края от большевиков и партизан.

Почему он оказался глух к этим призывам и не взял на себя миссию спасителя "дорогого его сердцу края”? Думается, дело вовсе не в отсутствии у Гондатти гражданского мужества, о чем писал генерал Дитерихс. Николай Львович был мужественным человеком в личном плане и в гражданском. Вместе с тем ему были присущи осмотрительность, взвешенность в поведении и поступках, умение анализировать обстановку, свои наблюдения. А наблюдений у него было больше, чем достаточно. Ведь он дважды пересек Россию в 1917 г., побывал в революционном Петрограде. Возможно, он считал, что в условиях гражданской войны у власти должны находиться военные, к числу которых он не принадлежал. А может, от решительного шага его удерживали либеральные взгляды или серьезные семейные обстоятельства? Конечно, все это — предположения, версии, которые навряд ли когда-нибудь удастся подтвердить или опровергнуть документально. Ясно одно: Н. Л. Гондатти отказался играть первые роли в дальневосточном белом движении,

А тем временем, воспользовавшись гражданской войной в России, в особенности на ее дальневосточной окра-ине, китайские власти постепенно взяли в свои руки все управление в Маньчжурии. Русские административные учреждения были закрыты, а их дела переданы в китайские органы. Выходцы из России были лишены права экстерриториальности и вынуждены были подчиниться китайским законам. Так российские подданные, в разное время обосновавшиеся в Маньчжурии, в одночасье, помимо своей воли, оказались эмигрантами.

В связи с окончанием гражданской войны на Дальнем Востоке и поражением белого движения в Китай, в Маньчжурию, хлынул людской поток, состоявший из офицеров и солдат разбитых белогвардейских частей, казаков и гражданских беженцев. Харбин оказался наводнен русскими новоселами, многие из которых не имели средств к существованию. Они, словно птицы, спугнутые со своих гнезд, жили беспокойно и суетливо. Бесспорно, наличие в Харбине значительной русской диаспоры облегчало адаптацию вновь прибывших русских. Таким образом, основная масса российских эмигрантов, проживавших в Маньчжурии, образовалась как бы из двух пластов. Первый — составляли выходцы из России, прибывшие в Маньчжурию, когда 50-верстная полоса вдоль КВЖД и Харбина считалась российской территорией, и оказавшиеся эмигрантами автоматически. К их числу принадлежал и Н. JI. Гондатти. Наверное, никто из россиян так тяжело не пережил переход в эмигрантское состояние, как он. Сколько усилий было затрачено им в бытность Приамурским генерал-губернатором на то, чтобы ограничить проникновение китайцев в край, выдворить их с российской территории. Теперь же, в силу не зависящих от него обстоятельств, он вынужден был пользоваться китайским гостеприимством, быть обязанным местным китайским властям, позволившим жить на их территории.

Другой пласт эмигрантов образовали беженцы из России, прибывшие в Маньчжурию по мере крушения белых армий и фронтов. Незнание и трудности освоения восточных языков, неизвестная культура и среда обитания, невозможность конкурировать с местным населением на рынке труда по причине крайней дешевизны рабочей силы последнего, политическое бесправие — вот далеко не все, что отличало и отягчало положение наших соотечественников в Китае, в Маньчжурии особенно. В любом действии эмигранта китайский полицейский чиновник мог усмотреть провинность и подвергнуть за это штрафу, размер которого также определялся усмотрением и аппетитами представителей власти. Всякое судебное дело сопро-вождалось непомерными поборами. В отношении российских эмигрантов производились особые меры давления. Например, эмигрант должен был ежегодно оформлять паспорт на каждого члена семьи старше 16 лет, плата за который год от года росла и составляла значительную сумму. В целом политическое положение в Китае характеризовалось нестабильностью, междоусобной борьбой китайских генералов. Для населения Маньчжурии настоящим бичом являлось хунхузничество. Здесь на каждую сотню жителей приходился один хорошо вооруженный бандит9. Вся Маньчжурия была терроризирована бандитами, от которых страдало и эмигрантское население, особенно проживавшее вдоль линии железной дороги и в Трехречье.

С целью защиты интересов российских эмигрантов, оказания им помощи стали возникать многочисленные благотворительные ассоциации, комитеты, общества. По-литически активные эмигранты, в первую очередь, из числа белых офицеров создали десятки политизированных ассоциаций в основном монархического толка. Индифферентное отношение к ним со стороны бывшего царского сановника Н. JT. Гондатти вызвало недоумение, осуждение и даже гнев у части эмигрантов, отзвуком чего являлось "открытое письмо высокопревосходительству г-ну Гондатти”, которое было напечатано одной японской газетой в Харбине. Некто Адзума, на редкость хорошо информированный о прошлом Гондатти, обвинил его в том, что он служил в частном коммерческом предприятии, у частного хозяина, заведовал земельным отделом КВЖД — и был совершенно безучастным к белому движению. Автор предъявлял Гондатти чрезвычайно серьезные обвинения, выраженные следующим образом: "служа... у частного хозяина, исключительно ради жалованья и забыв милости белого царя и белую идею, Вы являетесь невольным союзником угнетателей и разорителей вашей Родины и скоро, кажется, протяните им руку... Являясь невольным пособником большевистских идей, Вам следовало бы отказаться от императорского ордена Восходящего Солнца...”10. Логика автора предельно ясна — раз не участвуешь в белом движении, значит, помогаешь большевикам. Но судя по всему, Н. Л. Гондатти эти обвинения не испугали, он продолжал сторониться многочисленных политических белогвардейских организаций, строивших всевозможные, по существу, утопические планы борьбы против советской России. Чем объяснить подобное поведение Николая Львовича, нехарактерное для лиц его кру-га? При отсутствии архивных документов, которые бы прояснили эту важную сторону его эмигрантского бытия, можно лишь строить предположения и выдвигать гипотезы. Прежде всего следует "защитить” Гондатти от обвине-ний в том, что он служил в частном коммерческом пред-приятии. Имея жену и двух дочерей, он обязан был их содержать, а, следовательно, где-то служить и получать жалованье. Возможно, его престижная и хлебная долж-ность вызывала у кого-то элементарную зависть. Гораздо сложнее обнаружить мотивы отказа Гондатти от активного участия в политической жизни российской эмиграции, от членства в белогвардейских организациях и в целом — пассивность в белом движении. Возможно, как ученый и прагматик, он считал бессмысленной вооруженную борьбу против новой власти в России. Можно предположить, что Гондатти без доверия относился к таким лидерам российской эмиграции, как атаман Г. М. Семенов, который заигрывал с японцами, делал на них политическую ставку. Но в лидерах белого движения был и Л. Д. Хорват, который стал председателем восточного отдела Российского общевоинского союза (РОВС). Цель союза определялась по-военному четко: свержение власти большевиков в Сибири и на советском Дальнем Востоке. А если равнодушное, пассивное отношение к политической деятельности было жизненным кредо Н. Л. Гондатти? За всю свою жизнь он "не состоял” ни в каких политических организациях".

В 1924—1925 гг. советское правительство подписало договоры с китайской администрацией о переходе КВЖД в руки обоих государств на паритетных началах. В соответствии с этим советская сторона администрации КВЖД была представлена гражданами СССР, как прибывшими из Советского Союза, так и получившими гражданство непосредственно в Маньчжурии. Китайская сторона имела право использовать на этой службе своих граждан. В связи с этим те российские эмигранты, которые работали на КВЖД, могли принять и китайское гражданство. Одновременно советское правительство официально заявило о лишении русских, проживавших в Маньчжурии, прав своих граждан и отказалось от какой-либо защиты и представительства их интересов. Утверждение на КВЖД советско-китайской администрации обернулось для начальника земельного отдела дороги Н. Л. Гондатти увольнением и арестом. Вместе с инженером Остроумовым он оказался в местной тюрьме12. Правда, арест был непродолжительным.

Выход из тупика, в котором оказались русские, работавшие на КВЖД, был двояким — принятие советского или китайского гражданства. В числе тех русских, кто не мог воспользоваться ни тем, ни другим шансом и вынужден был покинуть работу на КВЖД, оказался Н. Л. Гондатти. Наряду со старожилами и новоселами теперь в российской эмиграции появилась еще одна градация — по паспорту, по гражданской принадлежности. Часть россиян по-прежнему продолжала оставаться бесправной, выкупая временный китайский паспорт. Руководствуясь прагматическими соображениями, желанием сохранить за собой рабочее место на КВЖД, часть выходцев из России приняла китайское гражданство. Появилась и новая категория русских харбинцев — советские граждане, состояв-шая из приехавших из Москвы членов новой администра-ции КВЖД и харбинцев, взявших советское гражданство. Часто это были старожилы, движимые патриотическими или прагматическими интересами. В течение целого ряда лет в Харбине находились советская администрация железной дороги, советские учреждения, где существовали большевистские партийные организации, отмечались со-ветские праздники, велась советская пропаганда. Лидеры белого движения расценивали это как "быстрый процесс советизации и коммунизации Маньчжурии”13.

Вопреки русской поговорке "На чужой стороне и орел — ворона”, Николай Львович оставался в среде российских эмигрантов орлом, по-прежнему пользовался уваже-нием и авторитетом. Сторонясь всевозможных политичес-ких организаций, появлявшихся, как грибы после летнего теплого дождя, Гондатти с головой окунулся в обще- ственно-просветительскую деятельность, которая всегда ему была близка. Поэтому он не мог оказаться в стороне от дела организации в Харбине политехнического института. Можно сказать, что Н. Л. Гондатти был одним из основателей этого знаменитого института, который был открыт в октябре 1920 г. на базе русско-китайского техникума и был призван удовлетворить острую потребность в технических кадрах КВЖД и возникавших вдоль нее но-вых предприятий. Сначала по инициативе русских инженеров и ученых в Харбине возникло "Общество по учреждению Русско-китайского техникума”. Для организации и управления делами было создано правление общества в числе 14 членов, в котором председательствовал Н. Л. Гондатти. В апреле 1922 г. техникум был преобразован в Харбинский политехнический институт. Для его открытия администрация КВЖД выделила немалую субсидию, были сделаны частные пожертвования и вклады коммерческих предприятий и фирм. Особой заботой Гондатти пользовались студенты. Целый район, где жили студенты-эмигранты, в честь него стал называться "Гондатьевкой” и до-вольно долго сохранял это название. В изданном в 1935 г. на трех языках "Первом торгово-промышленном указателе Маньчжоу-Го” в числе районов, где проживали русские, называлась и Гондатьевка. Пользовавшийся огромным авторитетом среди студенческой молодежи, Николай Львович являлся неизменным желанным почетным гостем институтских конференций и праздников. Например, русское студенческое общество пригласило его, как почетного гостя, на проводимый летом 1929 г. "День русской культуры”.

Фрагмент плана г. Харбина 30-х гг.

Гондатти "играл крупную роль в церковных кругах”15, был почетным членом епархиального Совета, "в каждом церковном приходе являлся полезным и добрым покровителем и соучастником в благом начинании церковной жизни”16,— свидетельствовал архиепископ Нестор. При харбинских православных храмах были широко развиты дело милосердия и христианской помощи страждущим. При каждом храме существовали свои церковно-благотворительные братства и кружки, просветительские и церковно-благотворительные учреждения, такие как Дом милосердия, Русский дом, Приют-убежище имени митрополита Мефодия, Ольгинский приют при женском монастыре, Серафимская столовая при Иверском храме и т. д. Православные храмы, их служители помогали русским людям в изгнании сохранять свою веру и духовность, на-ходить опору в жизни и утешение, преодолевать горькую нужду и лишения.

Учителя-старожилы Харбина помнили, насколько был заботлив о школе Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти, о простоте его общения с учениками и педагогическим персоналом, о его глубоком проникновении в дело школьного образования. Гондатти-эмигрант не изменил своей сердечной привязанности — он являлся председателем правлений первой частной гимназии и гимназии имени Ф. М. Достоевского, неизменно участвовал в обсуждении проблем развития школьного образования, считал, что в нем нет неважных вопросов. Так, он — "популярный общественный деятель, тесно связанный с эмигрантской школой” — принял участие в дискуссии на тему: "Нужна ли школьникам обязательная форма” в связи с ее введением в харбинских школах17.

Внимание, которое Н. Л. Гондатти всегда оказывал молодежи, в условиях эмиграции приобрело особое значение. В отличие от Западной Европы, где молодое поколение россиян успешно адаптировалось к новым условиям жизни, в Маньчжурии оно составляло основную часть безработных, на долю которых приходилось почти 25% трудоспособного населения Маньчжурии. Политически бесправная, находившаяся в чуждой национальной, культурной, религиозной среде, разочарованная в белом движении, молодежь потянулась к экстремистской идеологии — к фашизму. Ему симпатизировала часть студенческой молодежи. В 1932 г. в Харбине было заявлено об образовании Российской фашистской партии (РФП), во главе которой встал способный организатор, 27-летний журналист, уроженец г. Благовещенска К. В. Родзаевский. На совести его десятки погибших молодых людей, которых он направлял на территорию советского Дальнего Востока для разведывательной и подрывной работы.

Ощущая свою неприкаянность, не видя перспектив в жизни, тяжело переживая потерю родины и прежнего более высокого социального статуса, часть молодежи, встречаясь с семейными и личными проблемами, сводила счеты с жизнью. Газеты нередко публиковали объявления о самоубийствах эмигрантов. Эта горестная чаша не обошла и семью Н. Л. Гондатти. В один из несчастных февральских дней 1929 г. в доме Н. Л. Гондатти была обнаружена мертвой его младшая дочь Ольга — студентка последнего курса юридического факультета, которой исполнился 21 год. Рядом лежала записка: "Прошу в моей смерти никого не винить”. Вызванные врачи поставили диагноз — отравление сильными ядами. Накануне весь день Ольга была очень весела: пела, играла на пианино. Редакция газеты "Заря”, опубликовав заметку о самоубийстве дочери Н. Л. Гондатти, писала: "Что могло заставить молодую, жизнерадостную девушку, оканчивающую высшее учебное заведение и только что высказывавшую бодрые планы на будущее в разговоре с отцом, искать добровольной смерти — остается тайной”18. Родители же высказали следующее предположение: "Ольга — горячая патриотка, тосковала по родине и эта тоска привела ее к решению о добровольной смерти”. Можно лишь догадываться, как тяжело перенесли Николай Львович и Маргарита Мечиславовна смерть своей младшей дочери. Пережить трагедию помог вскоре появившийся внук — сын старшей дочери Татьяны — выпускницы Харбинского политехнического института. На снимке, помещенном одной эмигрантской газетой, Н.Л. Гондатти сфотографирован с 3-летним внуком Володей, похожим на ангела с картины старого мастера.

В эти годы Николай Львович с увлечением занимался сельским хозяйством, к которому всю жизнь питал сильную склонность. Недаром в садах при губернаторских домах, где приходилось жить Гондатти, он высаживал большое количество фруктовых, часто диковинных деревьев, разводил ягодники, высаживал новые сельскохозяйственные культуры. Его одинаково увлекало садоводство, пчеловодство, огородничество, хлопководство, льноводство, чайное дело, коневодство, птицеводство. Накопленные богатые знания, многолетние наблюдения по сельскому хозяйству он собирался оформить в виде книги. Одно время в Харбине он увлекся выращиванием помидор, пытался ввести здесь их новую улучшенную культуру. С этой целью он выписал из Америки семена помидор. "Первый год мои помидоры брались нарасхват,— поведал Гондатти журналисту,— но потом я вдруг обнаружил, что на местном рынке появились овощи такого же сорта. Оказалось, что семена, выписка которых обходилась мне очень дорого, маньчжурские крестьяне получали простейшим способом — пользуясь теми помидорами, что я пускал в продажу. В сущности, я не должен обижаться, т. к. достиг своей цели — улучшенные сорта помидор появились здесь, но конкурировать не было смысла — мое увлечение огородничеством грозило мне разорением”19.

Затем Николай Львович увлекся выращиванием шампиньонов. Были годы, когда он собирал до 20 пудов шампиньонов, которые разбирались постоянными потребителями — ресторанами "Гидулян”, "Американский бар”, "Модерн”, "Фантазия”. Но и это занятие в конце концов вынужден был бросить. "Мне кратко, но вразумительно заявили,— сказал с огорчением Гондатти,— Ваши грибы не для Харбина. Кто их ест здесь, все равно ничего в грибах не понимает, для тех и местные за деликатес сойдут. А кто знает толк в шампиньонах, те не могут их есть, потому что им только и доступно, что... эти самые грибы на блюде к столу подавать”20. В завершение интервью, обращаясь к молодежи, Гондатти дал совет: "Никогда не оставаться наедине с самим собой, всегда работать”,— это говорил человек, которому шел восьмой десяток.

В постепенно налаживавшуюся жизнь российских эмиг-рантов коренные перемены внесла японская оккупация Маньчжурии и создание здесь марионеточного государства Маньчжоу-Го. Испытывая недоверие к многочисленным выходцам из России, опасаясь, что разведывательные органы СССР имеют среди них своих агентов и попытаются завербовать других, заботясь о тотальном контроле за эмигрантами, японские военные власти решили объединить многочисленные российские эмигрантские организации и комитеты. Согласно резолюции министерства внутренних дел Маньчжоу-Го от 29 декабря 1934 г., было учреждено Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ) как центральный орган, "призванный объединить вокруг себя все те элементы эмиграции, которые не могут относиться равнодушно к судьбам своей Родины”. Пбд крышу Бюро было собрано 142 общественно-политические, корпоративные, национальные, культурно-просветительные и религиозные организации эмигрантов. Власти хорошо понимали, что успех Бюро среди эмигрантов во многом будет зависеть от личности, которой будет позволено возглавить этот орган. Поэтому они предприняли энергичные поиски авторитетного среди выходцев из России и удобного для японцев человека. Было сделано предложение возглавить Бюро Н.Л. Гондатти — царскому сановнику, бывшему генерал- губернатору, что сулило ему выполнение необременительных администраторских обязанностей и безбедное существование. Неожиданно Николай Львович отказался от этого, казалось бы, очень престижного предложения. Японцы быстро поняли, с кем из русских следует иметь дело. Давая задание находившемуся на службе у японской раз-ведки журналисту А. Веспе начать вербовку среди русских, высокопоставленный японец говорил: "Нам нужны только молодые, способные и покладистые люди, которые заинтересованы в чинах и регалиях, а в обмен на это выполнят все, что мы от них потребуем. Мы хотим, чтобы русские имена прикрывали нашу деятельность, а для этого вовсе необязательно быть мыслителями. Нам нужны люди недалекие, но с амбициями, чье тщеславие не заходит, правда, дальше мечты увидеть себя во главе какой- либо организации... Главными критериями при отборе должны быть алчность, тщеславие, желательно, отсутствие патриотизма”21. А эти князья и графы, профессора, лите-раторы, генералы и полковники, старые аристократы прежней России — Голицыны, Войковы, Морозовы, Языковы, Ухтомские, Баратынские, Аксаковы, Завалишины, Гондатти — "все время мешаются под ногами”, "они крайне назойливы”.

Начальником Бюро вскоре стал совсем немолодой генерал В. В. Рычков, а для Николая Львовича началась, наверное, самая тяжелая, продолжавшаяся почти два года, полоса жизни, когда на его седую голову обрушились всякого рода подозрения, оскорбления и обвинения. Начало им было положено присяжным поверенным Ф. М. Власовым, разославшим в эмигрантские организации "открытое письмо”, представлявшее собой малограмотное по стилю и орфографии, но отпечатанное типографским способом, послание. Письмо начиналось с приятных для автора воспоминаний о 1918—1919 гг., когда он "имел текущие счета в банках, около миллиона золотых рублей хранил дома”, когда у него были пароходы и 14 домов в Харбине, его состояние оценивалось в 3 млн. золотых рублей. С горечью автор констатировал: "Погибли мои пароходы, дома, растущие мои капиталы и ограбленный 15 лет назад, я лишен возможности работать на реке по своей специальности”. Автор послал проклятье "злым врагам и фальшивым друзьям”, призвал Бога послать им свое возмездие. После такой прелюдии Ф. М. Власов обрушил свой гнев на Н. Л. Гондатти, который прибыл в Харбин "в одном поношенном пальто на вате”. Против него автор письма выдвинул несколько обвинений, большую часть которых можно отнести к числу политических. Так в письме утверждалось, что Гондатти проявил "черную неблагодарность” по отношению к Николаю II, когда вместо того, чтобы спасать жизнь императора, томившегося с семьей в Тобольске, он отправился в Харбин спасать свою жизнь. Потом Ф. М. Власов пожалел ’’много тысяч солдаток в Хабаровске”, которых генерал-губернатор "потащил в тюрьму” за то, что они, "ради прокормления детей”, носили банки со спиртом с китайской стороны. И еще генерал-губернатор Приамурского края уличался в том, что он "делал зло” китайцам, ненавидел японцев. Этот любопытный пассаж автор письма пытался подтвердить тем, что Гондатти в 1913 году якобы не допустил их на Приамурскую выставку. Все эти инсинуации, имевшие цель скомпрометировать Н. Л. Гондатти в лице русских эмигрантов, а также китайских и японских властей, носили нелепый, неуклюжий, примитивный характер и не достойны каких-либо опровержений. Наряду с этим присяжный поверенный выдвинул против Николая Львовича обвинения в присвоении чужих денег. Спустя 15 лет он вдруг вспомнил, что передавал в распоряжение Н. Л. Гондатти крупные суммы денег без какого-либо документального оформления и намекал на использование их при приобретении Гондатти особняка, домов и земельных участков. Если факт передачи денег считать реальным, то встает законный вопрос, ради чего богатый предприниматель в период гражданской войны мог передавать крупные суммы денег начальнику земельного отдела КВЖД, бывшему генерал-губернатору, не оформляя это документально? Вполне можно допустить, что эти деньги шли на поддержку белого движения.

После знакомства с "открытым письмом” возникает ощущение, что озлобленный на весь мир, несчастный Ф. М. Власов был использован какими-то силами для дискредитации Николая Львовича Гондатти — председателя влиятельного общества домовладельцев. С "открытого письма” в харбинских газетах началась настоящая травля Гондатти. Очевидно, что одной из ее скрытых пружин являлся отказ Николая Львовича передавать средства в фонд Бюро, которое пыталось заставить банки и коммерческие предприятия отчислять в его фонд 3—5% своих прибылей. В эмигрантских газетах появились статьи, авторы которых поставили Гондатти в вину растрату и присвоение общественных денег. Так, харбинская эмигрантская газета "Наш путь” опубликовала большую статью под броским пространным заголовком "Как Н. Л. Гондатти "сберег” ссудосберегательную кассу своих педагогов. Вскрылась еще одна афера "злого гения” гимназии. Куда исчезли 8000 гоби. — Темная история с подложными чеками”22. Гондатти обвинили в расхищении средств ссудосберегательной кассы преподавателей гимназии им. Ф. М. Достоевского, а также в банкротстве банка общества домовладельцев. Вся эмиг-рация-была взбудоражена этими газетными разоблачениями. Николай Львович был вынужден уйти с поста председателя общества домовладельцев — крупного, автори-тетного объединения, которое он длительное время возглавлял. По рекомендации президиума Бюро он был выведен из состава епархиального совета, очевидно, не без нажима японцев, т. к. вопрос о назначении новых членов теперь согласовывался с японской военной миссией23.

Для сегодняшнего анализа правомерности выдвинутых против Гондатти обвинений слишком узка документальная база, но и игнорировать их было бы, очевидно, неправильно. Вполне возможно предположить, что халатность, неаккуратность в оформлении финансовой документации, излишняя доверчивость, могли привести к банкротству кассы или банка. Также известно немало случаев, когда беженское существование было причиной перерождения не только слабых, но и сильных личностей. Однако подобные допущения находятся в вопиющем противоречии с личностью Н. Л. Гондатти. Может быть, причина банкротства коренилась в объективных обстоятельтвах, в изменениях экономической ситуации в связи с японской оккупацией Маньчжурии?

При знакомстве с материалами, инкриминировавшими Н. Л. Гондатти растрату общественных денег, бросается в глаза одна важная деталь: все финансовые обвинения в той или иной мере увязывались с политическими. Так, утверждалось, что Гондатти "очень отрицательно относился к существовавшему Бюро по делам российских эмигрантов”24. "В отношении Маньчжоу-Го,— писали безымянные авторы,— Гондатти высказывался очень неопределенно. Он говорил: "Неизвестно, что еще из этого выйдет”25. И далее: "В особенности общее недоумение и даже негодование вызывает его пассивная и даже уклончивая лояльность по адресу нового режима в Маньчжоу-Го и дружественных японцев.— "Неизвестно, чем еще все это кончится” или "Мы не знаем их истинных намерений” — вот обычные возражения Гондатти всякий раз, когда подымается вопрос об установлении более тесного контакта руководимой им организации с властями или с японцами”26. И делался вывод: "Само собою разумеется, что такая тактика ничего, кроме вреда принести не может”27. Не в этих ли рассуждениях и заключался глубоко скрытый смысл всех обвинений, которые обрушились на Гондатти. Не инспирированы ли уголовные обвинения Н. Л. Гондатти, не находились ли их авторы в японской военной миссии? Неужели у Н. Л. Гондатти не было друзей, не было людей, которые верили в его порядочность и честность? Удалось найти два подобных свидетельства. Первое принадлежало чинам общества домовладельцев, которые "определенно считали, что его (Гондатти. — Н. Д.) затравили за непокорный характер, за то, что тот остался русским до конца и не шел на компромиссы ради чужих выгод”28. Важное заявление, акцентирующее внимание на тех личностных чертах Гондатти, которые всегда были ему присущи. Безымянные члены общества обвинили газеты в развязывании грязной кампании против их председателя. При этом признавалось, что среди них имелись враги Гондатти, уход его с поста председателя расценивался "непоправимой утратой для общества”29. Второе свидетельство принадлежало А. Веспе, который был восхищен поведением "истинно мужественных людей из числа русских эмигрантов”, каким он считал и Н. Л. Гондатти, человека "неукротимого духа”. В подтверждение этого он рассказал о том, как в дом к старику приехал офицер японской жандармерии с ордером на обыск и арест. Гондатти встретил офицера с орденом "Золотого коршуна”30 на груди — самой высокой наградой, которою мог пожаловать император Японии иностранцу и которая была вручена Гондатти в бытность его губернатором. Такая награда давала ее обладателю иммунитет, неприкосновенность личности, и японский жандарм в полной растерянности вынужден был ретироваться. В другой раз двое молодых русских без определенных занятий — из тех, кто всегда готов за подачку выполнить любой приказ любых хозяев,— обвинили Гондатти в растрате фондов частной школы, владельцем и почетным директором которой тот являлся более 20 лет. Эти молодцы, уверенные в своей безнаказанности, так как действовали по прямому указанию японцев, в суде оскорбляли Гондатти на площадном языке. Когда судья-китаец предоставил слово обвиняемому, тот тихо сказал: "Я отказываюсь отвечать на недостойные обвинения этих подонков. Мне больно видеть, как эти молодые русские парни ради каких-то несчастных 35 долларов, которые им платят каждый месяц, могут пасть так низко, чтобы поступиться своей честью и совестью по приказу японских хозяев...”31. Полицейский произвол по отношению к Гондатти не носил экстраординарного характера. Скорее он был нормой, повседневностью жизни рядовых российских эмигрантов. Характерно, что Николай Львович ни разу не выступил в газете с какими-либо заявлениями, опровержениями, оправданиями. Не чувствуя себя виновным, мужественный человек не считал необходимым это делать.

Заметным событием эмигрантской жизни явился приезд в Харбин летом 1934 г. прогрессивного деятеля мирового масштаба, русского живописца, археолога, писателя, инициатора движения в защиту памятников культуры Николая Константиновича Рериха. С его братом — бывшим офицером Владимиром Константиновичем — H. Л. Гондатти водил дружбу с 1918 года. Тесное общение с Н. К. Рерихом доставило Николаю Львовичу немало приятных часов. Н. К. Рерих с успехом выступил в нескольких аудиториях города. Одной из важных акций, проведенных по инициативе Гондатти, было учреждение Харбинского комитета Всемирного пакта Рериха по охране культурных ценностей. Созданный четыре года назад пакт обрел мировую известность. Первое собрание по организации Харбинского комитета было проведено в гимназии им. Достоевского. Рерих рассказал об истории пакта, о работе его комитетов в Париже, Нью-Йорке, других городах и 75 обществ культуры. Было решено основать русский общественный комитет пакта Рериха в Харбине. Почетным председателем его президиума был избран архиепископ Нестор, председателем Н. Л. Гондатти, его помощником К. Г. Гинс и секретарем В. К. Рерих32. Экстремистская часть эмигрантов с большим подозрением отнеслась к Н. К. Рериху, считая его просоветски настроенным, враждебно отнеслись к Рериху и местные власти. Поэтому ему пришлось поменять маршрут научной экспедиции и покинуть Харбин.

К концу 30-х годов ряды наших соотечественников в Маньчжурии сильно поредели. Спасаясь от японского засилья, часть состоятельной интеллигенции покинула ее, переехав в США, Канаду, Австралию. Часть эмигрантов перебралась в Шанхай, где сравнительно благополучно жила российская диаспора. Известие о продаже КВЖД Советским Союзом Маньчжурии всколыхнуло воспоминания Н. Л. Гондатти о дискуссии по поводу строительства Россией этой железной дороги на чужой территории. Финал истории дороги подтвердил правоту его опасений. Для Гондатти оказались порванными последние нити, которые связывали Харбин с российским дореволюционным прошлым. Около 25 тысяч россиян, в основном, принявших советское гражданство, возвращались на родину. На эшелонах с теми, кто "ехал домой” были транспаранты с надписями: "Матушка Россия, прими своих детей”33. Для Николая Львовича дороги домой не было. Да и реэмигранты встретили на родине не матушку, а злую мачеху. Многие из них, в том числе и лидер сменовеховцев и идеолог возвращенчества Н. В. Устрялов, погибли в сталинских застенках.

В это время лидерами российской эмиграции стал нагнетаться антисоветский, антикоминтерновский психоз. На Западе центры российской эмиграции уже к концу 20-х годов сняли с повестки дня идею вооруженной борьбы против СССР. Руководители же дальневосточной ветви эмиграции продолжали разрабатывать ее планы, готовить вооруженные силы. Продолжительному сохранению антисоветской агрессивности маньчжурской эмиграции способствовало ее геополитическое положение — доступность выхода на протяженную границу с СССР. Но главным обстоятельством, способствовавшим долговременному сохранению в ее среде воинственных настроений, являлось нахождение в Маньчжурии Квантунской армии Японии, насчитывавшей несколько сотен тысяч хорошо обученных солдат и офицеров.

С первых дней нападения фашистской Германии на СССР руководство российских эмигрантских организаций безоговорочно выступило за поражение в войне Красной Армии, советского народа. Однако эту официальную линию, которую, естественно, одобряли японские власти, не разделяла основная масса рядовых эмигрантов. О переменах, происходивших в это время в настроениях, чувствах наших соотечественников, некоторое представление дает эволюция взглядов бывшего белогвардейского штабс капитана В. Д. Жиганова, до войны занимавшего откровенно антисоветские позиции. В июле 1941 г. в Шанхае им была опубликована брошюра "В защиту Родины”, потом брошюра "Стране Российской и ее защитнице Красной Армии — слава”. Сами заголовки этих публикаций о многом говорят. Жиганов писал тогда: "Никакие угрозы господ пораженцев никогда и нигде не заставят нас предать нашу Отчизну... всей душой радуюсь, когда слышу о том, что наши русские войска гонят немецкую армию с русской земли”34. Он утверждал, что в 1942 и 1943 гг. тысячи "белых эмигрантов” пришли в советское консульство в Шанхае за советским паспортом, чтобы таким образом выразить симпатии к борьбе Родины против гитлеровцев.

По сравнению с Шанхаем, в Маньчжурии, в Харбине осуществлялся гораздо более жесткий контроль за настроениями российских эмигрантов. С помощью круговой поруки и системы осведомителей был установлен бдительный полицейский надзор за их настроениями. Просоветски настроенных эмигрантов, а к ним зачастую причисляли тех, кто с симпатией относился к советскому народу, самоотверженно боровшемуся с немецко-фашистскими захватчиками, исключали из списков эмигрантов и лишали продовольственного пайка. Можно было стать жертвой полицейского произвола и оказаться в тюрьме. При повышенном военно-политическом интересе японских властей к нашим соотечественникам, они не признавались равноправными с китайцами, корейцами и представителями других азиатских народов, населявших Маньчжоу-Го. Российские эмигранты были лишены права свободного передвижения по стране. Для поездки на отдых, к родным на лечение они были обязаны испрашивать разрешение в Бюро, которое свои решения согласовывало с японской военной миссией. Полностью дезинформированные о том, что в действительности происходило на советско- германском фронте, испытывавшие жесткий полицейский надзор и экономические лишения, эмигранты были лишены возможности оказать хоть какую-либо помощь своим соотечественникам, которые вели неимоверно тяжелую войну против гитлеровских захватчиков, высказать симпатию героической борьбе родного народа за независимость Отечества.

Вместо многочисленных российских и иностранных орденов, полученных за преданное служение России, Николай Львович, как и все российские эмигранты, вынужден был надеть специальный нагрудный знак в виде белого эмалированного квадрата с учетным номером. Его ввели японские власти, с большим подозрением относившиеся к эмигрантам. Были установлены и отличительные знаки на эмигрантских квартирах. Вполне понятно, что это новшество наши соотечественники восприняли как оскорбление, как унижение человеческого достоинства. В эмигрантских газетах, журналах печатались карикатуры с изображением выходцев из России с этим знаком. В витринах харбинских улиц появилась карикатура, на которой была изображена стоявшая на задних лапах собака со знаком на шее, а рядом — эмигрант с таким же знаком на груди. Введенный японцами знак эмигранты называли не иначе, как собачий. Обеспокоенные Подобной реакцией представители японской военной миссии срочно изменили форму знака, придали ему политическое содержание. На знаке в форме щита были изображены три флага — российский, японский и Маньчжоу-Го. Но суть от этого, конечно, не изменилась.

В апреле 1942 г. Н. Л. Гондатти заполнил анкету Главного бюро по делам российских эмигрантов, содержавшую 30 вопросов. В графе награды, а он был награжден несколькими российскими орденами, в том числе, орденом Станислава II степени, орденом святого Владимира IV степени, орденом святой Анны I степени и другими, Гондатти вписывает только один — орден святого Александра Невского. Думается, это им было сделано преднамеренно. Ведь анкету Гондатти заполнял в драматический период Великой Отечественной войны, когда гитлеровцы, японские власти и руководители российской эмиграции в один голос кричали о скором и неизбежном поражении Красной Армии. Как русский патриот, Гондатти не мог разделять этих настроений, он сочувствовал соотечественникам и желал им победы, подобной той, которую русские воины под началом великого новгородского князя Александра Невского одержали над немецкими псами-рыцарями на Ледовом поле. К тому же в день заполнения анкеты — 18 апреля 1942 года — исполнилось ровно 700 лет славной победы русичей под командованием князя Александра Ярославовича над тевтонами. Николай Львович хорошо знал и любил отечественную историю.

 

 Копия анкеты, заполненной Н.Л. Гондатти 18 апреля 1942 г. (первая страница)

 

В годы войны единственным источником существования для Н. Л. Гондатти стала скромная учительская зарплата — он преподавал в школе русский язык. Ко всем невзгодам прибавилось и семейное горе — умерла его дражайшая супруга Маргарита Мечиславовна, с которой он прожил более 40 лет. Последние сбережения Гондатти потратил на возведение памятников на могилах жены и дочери. Положение Николая Львовича не являлось чем-то исключительным. Бывшие чины царской армии — генералы, старшие офицеры, которые не пошли на сотрудничество с японскими властями, влачили жалкое существование, работали дворниками, сторожами, вахтерами. Так, заслуженный генерал-майор М. Е. Обухов, участник Брусиловского прорыва, долгое время работал сторожем на Градо-харбинском кладбище, затем за гроши занимался переплетом бухгалтерских документов. Генерал-майор Алексеев, бывший адъютант адмирала Макарова, был управляющим домами у одного крупного домовладельца Харбина35. Часть эмигрантов оказалась заложницей своей доверчивости. Когда шли ожесточенные бои под Сталинградом, руководители эмиграции получили от японских властей директиву: "Всем бывшим чинам царской армии подготовиться к возвращению в Россию для занятия прежних должностей”. Сигналом для выезда должно было стать падение Сталинграда. Но сигнала не последовало, а несчастные люди, распродавшие свое имущество, оказались на чемоданах36.

Несмотря на огромные усилия японских властей и руководителей эмиграции по мобилизации выходцев из России для борьбы против СССР, эффективность их оказалась низкой. Наши соотечественники не сыграли сколько-нибудь существенной роли в вооруженном сопротивлении частям Советской Армии во время советско-японской войны 1945 года. Более того, в основной своей массе местные русские оказали ей серьезное содействие37.

В первые же дни войны японские власти организовали отъезд на юг, за пределы Маньчжурии российских эмигрантов, в первую очередь, крупных деятелей, сотрудничавших с японской военной миссией, желавших покинуть город, чтобы не быть схваченными наступавшими советскими войсками. Изъявили желание уехать и записались лишь 120 человек, однако к поезду прибыло человек 4038. Сказались чувства симпатии эмигрантов к своей покинутой родине. Справедливости ради следует подчеркнуть, что для значительной части наших соотечественников родина-мать обернулась мстительной и жестокой мачехой. Но это — самостоятельная тема истории российской эмиграции.

 Титульный лист книги с автографом Н. Л. Гондатти

Оказавшись в Харбине в октябре 1945 г. Вера Ивановна Чернышева — хабаровский архивист и историк, застала население города в праздничном, приподнятом настроении, которое переживали и выходцы из России, и китайцы, длительное время находившиеся под властью японской военщины. Проходя по одной из улиц Харбина, она набрела на букинистический магазинчик, принадлежавший российскому эмигранту. Среди выставленных книг ее внимание привлекли отчеты Приамурского генерал-губернаторства за 1912 и 1913 годы, имевшие автографы генерал-губернатора Н. Л. Гондатти. На вопрос, откуда такие книги, хозяин магазина ответил, что на комиссию их принес... сам Гондатти. Через несколько дней Вера Ивановна встретилась с Николаем Львовичем в магазине. "В первые минуты знакомства было молчание. Мы удивленно смотрели друг на друга”,— вспоминала Чернышева. Еще бы не удивляться! Перед Верой Ивановной — советским историком — стоял живой генерал-губернатор Приамурского края, "он был бодр, подвижен”. Николай Львович внимательно всматривался в стоявшую перед ним молодую симпатичную женщину из другой жизни, но как-то связанной с его — ведь она была из Хабаровска. Неоднократно разговаривая с советскими солдатами, Николай Львович к своему огорчению обнаружил, что у них короткая память, никто не слышал о Приамурском генерал-губернаторе Гондатти. И вдруг эта встреча. Постепенно разговорились и их беседа приняла вполне дружественный характер. Гондатти хорошо помнил Хабаровск, расспрашивал о его улицах и старых зданиях. "Меня пытались ввести в контрреволюционное белогвардейское правительство братьев Меркуловых, японцы с оккупацией Маньчжурии хотели поставить во главе белой эмиграции, я категорически отказался, за что подвергался тюремному заключению”,— посчитал необходимым подчеркнуть Николай Львович. "Он не злобился на советскую Россию и революцию”39,— заключила Вера Ивановна. На вопрос: почему оказался в Маньчжурии и осел здесь, почему по примеру многих не уехал в Австралию или в США, Николай Львович отвечал: "Да потому, что хотелось быть ближе к России, к тем местам, которые изучал и которым посвятил много сил и времени. И было отрадно осознавать, что мои труды по этнографии округа использовались советскими учеными...”40. Возможно, при этом он умолчал и еще об одной, глубоко личной причине — здесь, в Харбине были могилы родных, с которыми он не пожелал расстаться.

 

 

H.Л. Гондатти в 1942 году.

Свое главное впечатление о встрече с Н.Л. Гондатти Вера Ивановна выразила следующим образом: "Это был человек высокого духа. Несмотря на его положение и преклонный возраст, он не выглядел ни жалким, ни униженным. Это был настоящий ученый человек, вызывавший к себе уважение”41. К огорчению В. И. Чернышевой вторая встреча не состоялась — Н.Л. Гондатти заболел.

5 апреля 1946 года на 86-м году жизни после продолжительной и тяжелой болезни Николай Львович скончался у себя на квартире. Отпевали его в храме обители Милосердия. Перед отпеванием архиепископ Нестор — духовный отец Н. Л. Гондатти, знавший его более 40 лет, произнес "сильное и теплое слово”, посвященное покойному42. Он начал так: "Сегодня собрались мы все, чтобы отдать последний долг прощания с почившим Николаем Львовичем Гондатти. Имя Н. Л. Гондатти — большое, круп-ное, ярко выделявшееся на фоне полувековой, многогранной, обширной, государственной и общественной его деятельности и работы на Дальнем Востоке; это имя вошло в историю русской государственности”43. Человек, близко знавший Николая Львовича, родной ему по духу, ар-хиепископ Нестор в надгробном слове как бы подвел итоги большого жизненного пути Н. Л. Гондатти, с христианских и общечеловеческих позиций охарактеризовал его личность. "С именем Гондатти,— сказал он,— неразрывно связано представление о незаурядной и мощной фигуре человека огромного административно-государственного масштаба — человека тонкого ума, с безгранично широким размахом, неутомимой энергией, с твердой волей и с добрым чутким сердцем”. Естественно, что основное внимание в речи было уделено преобразовательской деятельности Н. Л. Гондатти на Дальнем Востоке. Здесь Н. Л. Гондатти "проявил себя как верный и заботливый начальник края, изыскивавший всяческие меры для утверждения этого края за нашей Родиной. Мы знаем,— продолжал владыка Нестор,— сколько забот, делового внимания и настойчивости по отношению к чиновному Петербургу того времени употребил гениальный хранитель интересов дальневосточных окраин... Во всех своих действиях и поступках Николай Львович проявлял себя как достойный сын своей Родины и благородный исполнитель своего долга перед Отечеством. Он был также верным сыном матери нашей Церкви Православной, хотя быть может и не подчеркивал это открыто в своем отношении к церкви”44. В заключение владыка Нестор сказал, что послереволюционное время для всех явилось временем испытания, которое не миновало и Н. Л. Гондатти, много раз подвергавшегося аресту. "Ни гнусная газетная клевета и травля в период японского владычества, ни обиды в прессе от своих же россиян”, подчеркнул архиепископ, — не сломили его духовной бодрости. Стойко, смиренно и без ропота, нигде не оправдываясь, переносил в своем сердце все нападки и происки завидовавших ему нехороших людей, и на мои неоднократные ему, как духовному моему сыну, предложения оправдать себя через прессу, Николай Львович всегда отвечал мне, что чистая совесть выше оправданий, и те, кто причинял ему вред, они сегодня, мучимые своей совестью просят здесь у открытого гроба себе прощения... Величие духа почившего наглядно подтверждает показательный факт его смерти. Николай Львович умер нищим, смиренно и безропотно, никого не обвиняя и никому не жалуясь на свою судьбу. Были и есть люди, которые пытались считать состояние Николая Львовича в его кармане, но пусть они знают, что у Николая Львовича ничего нет, т. е. ни гроша денег, и его семья, и его лечение стоили трудной продажи его книг и имущества. Он ушел в вечность никому не должным и не обязанным. Родине своей он отдал все свои годы жизни и ум, и энергию, и знание, и любовь и за все сие был судим и оправдан девять раз...”45.

Так, в Харбине, наводненном упоенными победой советскими солдатами и офицерами, где российские эмигранты пребывали в состоянии неясных надежд, неопределенности и страха, в церковной обители прозвучал гимн в честь человека высокого благородного духа, истинного патриота, старого амурца Николая Львовича Гондатти.

Его похоронили на Новом кладбище, которое, к сожалению, в современном Харбине не сохранилось.

К ОГЛАВЛЕНИЮ