Добро пожаловать!
    
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя
Приветствую всех пользователей и Добро Пожаловать на сайт посвященному Дальнему Востоку России прошлое и настоящее

Глава 12. Русские поселения тихоокеанского побережья

Открытые первопроходцами земли Охотского побережья, Камчатки и Сахалина были присоединены к России. Дальний Восток обширной страны в представлении российского человека постепенно становился родным краем, которым он может распоряжаться по своему усмотрению. И он начинает заселять и обживать его, строить здесь селения и города, заниматься различными промыслами, земледелием, торговлей и т. д. Открытие, присоединение, изучение, народнохозяйственное использование территории — таковы основные этапы емкого понятия «освоение».

Сколь могли подробно, мы рассказали об истории трех наиважнейших населенных пунктов Тихоокеанского побережья — Охотска, Аяиа и Петропавловска на Камчатке. Теперь поговорим о других русских поселениях Охотского побережья, Камчатки и Сахалина.

УДСКИЙ ОСТРОГ. Основанный в 1679 г., он являлся центром огромной территории по побережью Охотского моря: к югу от Охотска до бассейна Нижнего Амура. Этот глубинный район материка (места кочевьев тунгусов) до 1857 г. подчинялся Якутску, ча исключением 34 лет — с 1739 до 1773 г., когда он временно входил в состав Охотского Приморского управления. Укрепленный пункт на юго-востоке Якутского ведомства, Удский острог в 1803— 1805 гг. являлся центром комиссарства Якутского уезда.

В 1857 г. Удский район как отдельное административное целое был передан в ведение только что образовавшейся Приморской области с центром в Николаевске-на-Амуре. В состав этой области вошло 6 округов: Николаевский, Софийский, Охотский, Гижигинский, Петропавловский, Удский.

Удский острог был окружен высоким забором с шестью сторожевыми башнями. Около башен стояли пушки на колесах. Вблизи находилась пороховая башня, обнесенная высоким тыном. Внутри острога размещались церковь и казенные здания (хоромы командира, ясачная изба, казармы, лазарет). За острогом — солдатские и крестьянские дома.

Укрепить Удский острог заставили события 1780-х гг. В апреле 1786 г. командир острога коллежский асессор фон Гаузен сообщил в Якутск о желании гиляков (нивхов) с р. Амгунь перейти в русское подданство, Вызвана эта просьба была притеснениями маньчжурских чиновников, приезжавших к ним за ясаком. Иркутский генерал-губернатор И. В. Якоби, получив это иэвестиев предписал якутскому коменданту принять гиляков в российское подданство. Одновременно были даны распоряжения по укреплению острога на случай неприятельских действий со стороны маньчжуровз поправить рвы, усилить гарнизон за счет других острогов.

Весной 1787 г. из Иркутска в Удский острог отправили 8 пушек со снарядами и 100 р. денег. В октябре 1788 г. в Удск из Петербурга прибыл назначенный командиром острога контр-адмирал Фомин. Он нашел, что под наблюдением Гаузена в остроге построено на 40 саженях восьмиугольное укрепление высотой в 11/2 сажени, толщиной между бревен (с засыпкой землей) 2 аршина, на углах — 8 отверстий для пушек, бойницы в два ряда, для ружей вокруг вала — рогатины. В 1799 г. для усиления гарнизона в острог прибыла рота солдат1.

Основное население острога состояло из казаков, занимавшихся сбором ясака с местных жителей. Меньшей его частью являлись чиновники, лица духовного ведомства и купцы. Временами, по мере надобности, присылали воинский гарнизон — для «караула в защиты границ. Так, в конце XVIII—начале XIX в. здесь стояла рота солдат из 144 человек.

Со времени правления Скорнякова-Писарева, имевшего твердое задание — утвердить хлебопашество во вверенном ему крае, в районе Удского острога постоянно жили и пашенные крестьяне. «По рассуждению доброты земли и теплоты климата» уже в 1735 г. вдесь поселили 10—12 семей крестьян с верховьев Лены, снабженных казной семенами, земледельческими орудиями и рогатым скотом. Но земледелие насаждалось в этих местах суровыми мерами: провинившихся крестьян били батогами «без пощады», заставляли засевать все собранное от предыдущего урожая зерно, не оставляя им ничего даже на пропитание.

Но урожаи в долине Уды были неудовлетворительными. В 1742 г., напрнмер, здесь посеяли 8 пудов ржи — собрали 27 пудов; в 1743 г. посеяли 26 пудов ячменя, 5 пудов 15 фунтов ярицы и 4 пуда овса — собрали 47 пудов ячменя, 3 пуда ярицы и 6 пудов овса. В следующем году из-за позднего таяния снегов зерно» вые не были посажены. В дальнейшем хлеба вызревали еще хуже, и тем не менее под страхом наказания производить посевы крестьянам все же приходилось. Всходы ячменя в 1761 г. полностью погибли, поскольку в июне выпал снег. В такие годы приходилось питаться рыбой. Поселенцы и местные власти теряли надежду, «чтобы хлеб родился в тех местах, так как земли там неудобные.

В 1780-х гг. небольшие посевы озимой ржи, ячменя и овса а районе Удска производились. Урожаи собирали с переменным ус-пехом. В 1790 г. пахотной земли здесь было около 100 десятин, но из них крестьянских — лишь 1572. остальные принадлежали купцам и священникам. Посевы выживали далеко не каждый год чаще они погибали из-за обильных дождей, перенасыщенности воздуха платой, а также заморозков. Поэтому в 1799 г, обрабатывалось всего лишь около двух десятин пашни3.

В начале XIX в. в Удском селении было 34 дома и почти 200 жителей. Земледелием они постепенно перестали заниматься. Побывавший здесь в 1829—1830 гг. поручик Козьмин писал: «Говорят, будто в старые годы жители Удского острога сеяли хлеб, но теперь не сеют; и только приходской священник имеет у себя огород, в котором разводит картофель, огурцы, редьку и другие овоши4.

К этому времени острожных стен уже не было и Удск потерял значение крепости. А. Ф. Миддендорф в 1844 г. нашел здесь только два маденькнх участка (около 1,8 кв. м каждый), засеянных ячменем. Один из них дал урожай сам-три, другой сам-пять. Через несколько лет исчезли и эти жалкие остатки хлебопашества. Чиновник особых поручений Якутского областного правления Бу- бякин, посетивший Удский край Е 1849 г., заявил, что здесь «хлебопашество никогда, видимо, вводимо не было»5.

Между тем в Удском селении в 1849 г. было 32 крестьянина. Все они жили промыслами: летом ловили рыбу, зимой охотились. Занимались немного и скотоводством: в 1856 г. у них было 25 голов рогатого скота6. Поэтому у каждого в наделе имелись «свои» речки и сенокосные места. Некоторые с успехом выращивали картофель, репу, брюкву и т. д.

Тем не менее обеспечить себе удовлетворительное пропитание поселенцы, жившие на Уде, не могли. В донесении Бубякина Якутскому областному правлению от 27 августа 1849 г. говорилось, что удские крестьяне (оказавшиеся здесь большей частью за преступле-ния) «к подкреплению бедности своей по местным невыгодам, лишенные всех средств промышленности и даже источников пропитания, не имеют никакой возможности не только к уплате состоящей за ними недоимки, но даже по малому улову рыбы не могут обеспечить себя в продовольствии; а поэтому вынуждены задалживаться из запасного магазина хлебом, чрез то с каждым годом новая недоимка, увеличивая старый долг, оставляет их неоплатными должниками; а если бы не эта поддержка пособия, то они давно бы были жертвою голодной смерти».

При посещении некоторых семей Бубякин нашел, что «они не имеют не токмо какие-либо домашние обзаведения и скотоводство (в некоторых хотя и имеется, но в дурном состоянии), но даже не имеют многия из них дневного пропитания». Нищета удских крестьян до такой степени поразила этого чиновника, что он поставил вопрос о переселении их на Амгу (дело оказалось неосуществимым: ампшские крестьяне сослались на отсутствие у них свободных пахотных и сенокосных земель)7.

Чиновник Иркутской губернской канцелярии титулярный советник Н. Д. Свербеев, побывавший в Удске в середине XIX и., оставил его описание. На небольшой площади возвышается деревянная церковь, недалеко от нее — запасной магазин, соляная стойка, рыбный запасной амбар и пороховой погреб. Напротип церкви — новый просторный дом священника. За ним «вытянулись неправильной линией убогие избы казаков и домики командиров, а там следует ров и речка Безымянка, разделяющая холм от широкой поляны, где на берегу расположилось до десятка покосившихся от ветхости низких избушек: в них живут удские крестьяне»8.

Похожее описание острога и план крепости оставил побывавший здесь немного позже Н. Д. Свербеев а А. Ф. Миддендорф. Он добавил к прежним заметкам, что острог стоит на песчаном пригорке «левого берега реки»9.

С 1880 г., когда Удск перестал быть окружным центром Приморской области (управление округом было переведено в Николаевск-на-Амуре), его роль окончательно упала. Жителей в селении оставалось не более 200 человек. Большинство их в середине 1880 г. по настоянию Филиппеуса, агента русского правительства по снабжению провиантом северных округов, переселились в устье р. Уды, к берегу моря, где вырос населенный пункт Чумикан10.

Дорога от Якутска к Удскому острогу была дальней. Ехали по Удскому тракту таким путем: Якутск—Амгинская слобода—по горным тропинкам на юго-восток до р. Алдан — далее по таежной дороге до р. Учур (приток Алдана) — оттуда до р. Половинной— во ней попадали в Удск.

На тракте, не вполне устроенном, станции были только от Якутска до Амги, и дорога здесь, особенно зимой, была наезженном. Далее до Алдана кое-где встречались якутские жилища и была «сносная природная дорога». От Алдана проезд затруднялся обрывами, множеством скал и крутыми спусками. Приходилось пересекать и пути много речек. На Алданской и Учурской переправах и на р. Половинной тунгусы держали лодки. Протяженность удской дороги была более тысячи верст. Впрочем, от Амгинской слободы она имела несколько направлений. Учитывая время года и другие обстоятельства, путники выбирали тот или иной вариант. Перевалов через Становой хребет тоже было несколько.

Летние грязи и топи, зимние снега и морозы крайне затрудняли продвижение по Удскому тракту людей и лошадей с вьюками. Особенно тяжело было зимой, когда приходилось ночевать пряма на снегу, под открытым небом. Вот что писал чиновник особых поручений Иркутской контрольной палаты Н. С. Щукин, ездивший по этому пути в первой половине XIX в.: «Путешественники оста-навливаются в глубоком снегу, слезают с лошадей и начинают копать в снегу яму до самой земли. Сделав нечто похожее на могилу, накрывают место древесными ветвями и лосиными кожами, а иногда забрасывают снегом; дно этого логовища устилают сперва ветвями, а на них уже кладут звериные кожи: вот и п ос тел я готова. Таким образом устроенное жилище походит на погреб, которого все стороны закрыты, кроме одной, оставленной для входа: тут разводят огромный огонь; горят целые бревна, теплота нагревает логовище, закрытое сверху, снизу и с боков. Люди, раздевшись совершенно, ложатся на звериные шкуры и одеваются одеялами; с полчаса надобно дрожать, потом теплота от тел начинает усиливаться и крепкий сон смежит вежды. Между тем лошади ходят по лесу, разгребают ногами снег и едят старую траву, которая всегда бывает велика. Ночь проведена в крепком сне; но поутру огонь вскоре гаснет, холод проникает в убежище, под одеяла, и путешественники пробуждаются. Снова разводится огонь, чайник кипит: надобно вставать и одеваться на морозе, который постоянно бывает в 30 градусов. Быстро вырываются путешественники из-под одеял, хватают сапоги, платье и, одевшись кое-как, бегут к спасительному огню и разогреваются благодатным чаем»11.

Из Якутска в Удский острог в начале 1730-х гг. ездили геодезисты подпоручики Петр Скобельцын и Василий Шетилов — по указанию Иркутской провинциальной канцелярии «для описания мест и сочинения ландкарты». В Якутске им выделили 5 служилых людей «добрых», в том числе толмача, владеющего якутским и тунгусским языками, и людей, которые могли знать «звание рекам и речкам и урочишам». Ехали они на десяти конных подводах. Геодезисты составили ландкарту, которая сохранилась в архиве Академии наук СССP На ней показаны места от Олекминского остро- rа до Амура12.

Был к Удскому острогу и частично водный путь, которым пользовались очень редко: вниз по Лене до устья Алдана — по Алдану до устьев его притоков — Маи или Учура. С Алдана поднимались по р. Мае до ее притока Маймакана, с верховьев которого попадали в Удский острог, А если плыли по Учуру, в Удск попадала с его верьховьев.

ПОСЕЛОК КАТОРЖНИКОВ ОКОЛО ОХОТСКА. В XVIII — первой половине XIX в. существовала Охотская каторга. Труд каторжан применялся на солеваренных промыслах. В начале XVIII в, в Восточной Сибири было всего три солеваренных завода: Иркутский, Селенгинский и Усть-Кутский. Доставка соли на Тихоокеанское побережье оказывалась делом чрезвычайно затруднительным. Это обстоятельство вынудило В. Беринга, руководителя Первой Камчатской экспедиции, организовать добычу соли на Охотском побережье, В 1726 г. он приказал своей команде в Охотске заняться не только строительством домов, заготовкой рыбы, выкуривание ем вина, но и вываркой соли. Тем было положено начало деятельности важного предприятия, превращенного в 1756 г. усилиями энергичного начальника края премьер-майора А. Ф. Зыбина в завод.

Выварка соли вначале производилась на территории самого Охотска. Затем в 1773 г. «по разным неудобствам — за вырубкой леса и за ветхостью» — завод был перенесен на 11 верст от Охотска по направлению к р. Урак. В 1806 г, по тем же причинам переведен на саму р. Урак — в 18 верстах от Охотска, к месту «выгодному по своему положению для солеварения и для поставки дров». Здесь завод стоял до его закрытия в 1836 г. Так возник дочерний Охотску отдельный населенный пункт.

Соль получали из морской воды. Ее вымораживали в специальных рассольных ларях. Оставшийся рассол выливали в варницы, в которых и вываривалась соль. Поэтому сезон выварки падал только на зиму. Он начинался с конца ноября или начала декабря и продолжался до апреля включительно. Самыми благоприятными для работы месяцами являлись февраль и март. Процесс выварки соли в условиях тогдашнего Охотска был довольно трудоемким.

По данным начала XIX в., в распоряжении завода находилось 4380 дес. 260 кв, саженей земли. В том числе самим заводом было занято 1 дес. 849 кв. саженей земли, леса — 3655 дес. 2261 кв. сажень, пастбищ — 218 дес. 1800 кв. саженей. Под болотами и озерами находилось 454 дес. 1400 кв. саженей, под речками и заливами — 41 дес. 1600 кв. саженей, под дорогами — 7 дес. 1950 кв. саженей1.

На этой территории в районе завода располагались три соляные варницы «с сеньми и с палатями соляными», у каждой варницы по три рассольных ларя с тесовыми крышами «складными на крючьях и петлях железных, сушильня соляная с сеньми, смотрительский дом с сеньми и амбаром», около него поварня, караульный дом «с рундуком и чуланчиком», казармы для размещения рабочих «с сеньми и чуланчиками», «кузница с сараем, магазины провиантский соляной и материэльный» с рундуком, баня, различные амбары, сараи и погреба2. Таким был Охотский солеваренный завод в расцвете своего функционирования.

Вначале, в 1730-х гг., вывариванием соли на Охотском побережье занимались «люди экспедиции Беринга». Затем основной рабочей силой становятся каторжные — из ссыльных, «из колодников», Число их по годам колебалось, это видно из следующих данных: в 1806 г. среди работающих на заводе колодников было 48, в 1810 г. — 69, в 1812 г. — 683. Из сохранившихся более подробных сведений 1813 г. видно, что число каторжников на заводе колебалось и в течение года, поскольку одни уезжали как «выслужившие срок», другие приезжали. В том же году, и летние месяцы, число их уменьшалось до 30 и ниже, а в зимние месяцы — увеличивалось до 70 человек4. В последующие годы наблюдлась та же картина. В 1815 г, каторжан на за иоде было 48, в 1827 г. — 89, в 1833 г — 686.

В Охотскую ссылку отправляли в основном из сибирских городов по «назначению» тобольского и иркутского начальства. В иные годы — в значительном количестве. В 1833 г., например, на завод прибыло 29 каторжников8. Сюда же ссылались и отдельные жители Якутской области, в том числе и якуты. Так, среди рабочих завода в 1815 р. числился якут Долга Иринтеев, «он же по крещению ныне Семен Данилов»7. На каторжный труд попадали и некоторые жители Охотского побережья, почему-либо провинившиеся8.

В сезон выварки соли (зимой) основная часть каторжан находилась «при варницах у солеварения». Остальное время, то есть весной, летом и осенью, шла подготовка к «страде». Важнейшим делом являлась заготовка топлива. Каторжные рабочие наряжались «к дровосеке», «к пилке леса», «к таске и складыванию в поленницы дров при заводе» к «эженью уголья». Заготовленные дрова летом сплавлялись по р. Ермолак, зимой — перевозились на нартах с собаками, часто их доставляли из леса на санках волоком. Каторжанами выполнялись различные строительные и ремонтные работы — починка цыренов, варниц, дорог, печей и т. д. Они же служили скотниками, «собачниками», истопниками, сторожами в казармах и в «смотрительском доме», состояли «в прислугах в больнице». Сенокосные работы тоже ложились на их плечи9.

Одним каторжникам не удавалось выполнить необходимые для производства соли работы. Поэтому вблизи завода во второй половине XVIII в. обосновались «поселыдики» из якутов (история этого селения неизвестна). Последние за «плакатные деньги» обеспечивали завод дровами и морской водой, из которой вываривалась соль. Число поселыциков было немалое: в 1785 г. «плакатные деньги» надлежало выплатить 32 человекам10.

Каторжным рабочим определялся суровый режим. Посторонних на территорию завода без специального разрешения не пускали. Ссыльных предписывалось держать, в случае необходимости, запертыми. В казармах нужно было поддерживать строгий порядок: чтобы «не происходило шуму, драк и неблагопристойностей... (и) не было впущаемо хмельных напитков». Обитателям их надлежало повсюду разговаривать только по-русски, и не «позволять говорить на прочих языках» (поскольку конвойным вменялось в обязанность наблюдать за скрытыми между рабочими разговорами). На работу ссыльные шли в сопровождении пристойного числа конвойных. Склонных к побегу или подозрительных следовало «немедленно заковать н железо»11.

Весьма Скудным было материальное обеспечение каторжных. Они получали провиант (ржаную муку) и денежное жалованье («плакатные деньги»). Судя по документам начала XIX в., все это в очень скромных размерах. В 1813—1815 гг. рабочим выдавалось по 1 пуду 32 1/2 фунта муки ежемесячно и по 2 р. 40 к. «плакатных денег» на каждую треть года12.

Пропитаться таким довольствием рабочему человеку было невозможно, это понимали и власти. Поэтому они предписывали местным органам изыскивать для ссыльных дополнительные источники существования — в частности, летом, в свободное от казенных работ время, заставлять их заниматься рыболовством. И ссыльные действительно вели такой промысел, иногда весьма успешно. Однако часто, «беспрерывно находясь в казенной работе», они лишались такой возможности. В результате местные власти часта отмечали «самое жалкое положение находящихся в солеваренном заводе бедных людей, различными причинами вовлеченных в нешастие». Тогда появлялась необходимость собирать пожертвования и просить, «трогательно убеждая», различные сословия «вспомоществовать» несчастным. Призывы эти иногда находили отклик: «благородные охотские» жители, купцы и «частныя сословия» делали пожертвования «чем заблагорассудится». Оказывали «милость» и иногородние Жители. В 1813 г., например, иркутский мещанин В.     О. Храмков «из человеколюбия» дал ссыльным 23 фунта масла, дабы синей — 242Va аршина, ниток — 34 мотка, игл швейных — 130, кожу дубленую для подошв13.

Тяжелое Положение каторжников побуждало их беспрестанно совершать побеги. Во главе завода стоял смотритель, с 1820-х гг. называвшийся управителем. Ему придавался караул из солдат и казаков во главе с караульным офицером или унтер-офицером. Вначале конвойных на заводе было немного, но, поскольку следить за Есеми ссыльными было трудно, пришлось несколько увеличить караул. Так, в 1806 р. здесь на службе состояли: смотритель, 2 солдата, 5 казаков; в 1813 р. — смотритель, унтер-офицер с рядовыми до 14 человек, казаков до 5 человек. Солдаты и казаки находились «за присмотром рабочих в карауле»14.

Тем не менее побеги продолжались, становясь обычным явленнем. Например, в 1833 г. с завода бежало 5 каторжников15. Беглый по дороге совершали грабежи и разбои. В 1813—1820 гг. особенно страдало селение якутов, находившееся в 30 верстах от Охотска, у р, Урак. В конце концов, жители покинули это место и переселились на Мстинский наслег якутов16.

Власти боролись с побегами, принимали меры для их предотвращения: посылали «за поимкою бежавших» солдат и офицеров, вменяли в обязанность якутским поселыцикам «разведывание и поимку беглых» (в случае «недоимки» они должны были нести ответственность «по всей строгости закона»)17.

Пойманных беглых заковывали в железо, приковывали к тележке, надевали ножные и ручные кандалы. Сохранился любопытный документ — рапорт караульного офицера начальнику порта, согласно которому 22 июня 1830 г. закованных на заводе было 14 человек, 20 сентября — закованных б, прикованных к тележке 3; 4 октября 1831 г. — закованных 20 человек; 15 февраля 1832 г. — в ножных кандалах 8 человек, в ручных и ножных кандалах 2 человека18.

Сколько же соли выварилось силами каторжных? Это зависело от разных обстоятельств: количества рабочих к их дисциплинированности, погодных условий. Последние очень влияли на солеварение. Бывали годы благоприятные и неблагоприятные. Если зимние метели и морские ветры происходили часто, то морская вода смешивалась со снегом и рассол расслаблялся до того, что становился негодным к варке. Тогда солеварение прекращалось и рабочие ждали «погоды у моря». Начальство завода писало докладные: «от метелицы снежной и прижима морского за совершенною слабостью росола во всех варницах приостановилось варение соли»; работ не было «по совершенной уже слабости росола морского, сделавшегося таковым от лежащие доныне у берегу прижимали»19. Иногда по погодным условиям к варке соли приступали только в конце декабря. Смотритель завода в своих донесениях, например, в 1813 г. писал 14 декабря: «За неспокойностью моря по назначению у берега оного припайка приступить к солеварению нет еще способности»; 21 декабря: «Хотя море против прежнего значительно тишиною отличалось, во по мутности росола и неимению еще припайка никак нет способности к солеварению»20.

В силу этих обстоятельств размеры добычи соли колебались не только по годам, но и по неделям и месяцам. В 1813 г., например, добыча соли в январских неделях колебалась от 50 до 200 пудов, в февральских — от 90 до 160, в мартовских — от 90 до 185, в апрельских — от 30 до 169 пудов21.

По свидетельству современников, в лучшие годы добыча соли поднималась до 2500 пудов, в плохие годы — понижалась до 1900 пудов. Среднегодовая выварка соли составляла 2000 пудов22. Это подтверждается и архивными документами23.

Вываренная соль потреблялась русскими жителями населенных пунктов Охотского побережья и Камчатки, прежде всего Охотска, Гижнгинска, Петропавловска, Нижнекамчатска, Большерецка. В Гижигинск и на Камчатку соль отправляли летом на транспортных судах вместе с казенными грузами. Жители Охотска и окрестных селений брали ее в соляном магазине находившемся на территории солеваренного завода. Подобные магазины были повсюду, куда поступал этот продукт. Соль продавали за наличные деньги.

«Магазин соляной» на заводе был центральным складом. В нем хранились все запасы вываренной соли в специальных сооружениях с перегородками. Отправкой товара на Камчатку, в Гижигу, продажей его жителям Охотска ведал соляной пристав. Он ежемесячно составлял ведомости поступления и расхода соли24.

Данные ведомостей, сохранившихся с 1813 г., показывают, что соли, вывариваемой Охотским заводом, было вполне достаточно для снабжения всего населения Охотско-Камчатского края. Об этом говорят и показатели ведомости 1827 г. В марте этого года на заводе соли завара 1826 г. было 2465 пудов 35 ½ фунта, завара 1827 г. — 754 пуда 34 фунта, и в «портовых магазинах» лежало 36 пудов 32 фунта, всего 3257 пудов 21 1/2 фунта25.

Тем не менее Иркутская казенная палата «по выслушании 19 сентября 1836 г. записки соляного отделения приказала «прекратить совершенно действие Охотского солеваренного завода»26. G 1837 г. деятельность завода была прекращена, ссыльнокаторжных перевели в Якутск, их с тех пор перестали отправлять в Охотско-Камчатакий край. Упразднение завода было вызвано трудностями перевозки ссыльнокаторжных и надзора за ними. Увеличения числа конвойных повысило себестоимость соли. В последнее десятилетие существования завода добыча пуда соли обходилась казне в среднем 15 р. 44 км в то время как соль, привозимая из1 Якутска, стоила не дороже 8 р. за пуд27. С закрытием солеваренных промыслов завершился важный раздел истории Охотского края28.

Отдельно стоит написать об известном каторжнике солеваренного завода Федоре Ивановиче Соймонове (1692—1780 гг.). Один из «птенцов гнезда Петрова», видный государственный деятель XVIII в., крупный ученый-гидрограф, ставший впоследствии губернатором Сибири, отбывал в Охотске последние месяцы ссылки.

В 1708—1711 гг. Соймонов учился в Московской математиков навигацкой школе, где готовили специалистов по мореплаванию я кораблестроению. Как один из наиболее способных учеников, он в числе других выпускников школы был послан Петром I в Голлан« дию с целью прохождения морской практики и продолжения образования («учиться навигации зимой, а летом ходить на море на воинских кораблях и обучаться, чтоб возможно потом морским офи- пером быть»). За границей он пробыл более двух лет. За это время плавал в Лиссабон и Архангельск, совершенствуя свои познания в кораблевождении. Вернулся в Петербург в 1715 г., а в начале 1716 г. в присутствии Петра I сдал экзамен на мичмана. Служил подпоручиком на 64-пушечном корабле «Ингерманланд», крейсировавшем в Балтийском море во время Северной войны. В течение трех лет (1716—1719 гг.) участвовал в боевых действиях против шведов и одновременно занимался картографической съемкой районов Балтийского моря. В 1719—1720 гг. в составе большой экспедиции и чине лейтенанта принимал участие в описании южного и западного берегов Каспийского моря. В 1722—1723 гг. в чине капитан-лейтенанта участвовал в персидском походе Петра I. В 1724-1727 гг. продолжал занятия по научному описанию Каспийскoгo моря. Итогом этих работ явился обширный труд «Описание Каспийск иго моря и чиненных на оном российских завоеваний, яко части истории Петра Неликого». В 1730 г. назначен прокурором Адмиралтейств-коллегии, в 1738 г. — обер-прокурором Сената а ранге генерал-майора, в 1739 г. — вице-президентом Адмиралтейств- коллегии в чине вице-адмирала.

Ф. И. Соймонов был обвинен кликой Бирона в участии «делом и советом» в «государственных безбожных тяжких преступлениях и злодейственных воровских замыслах» кабинет-министра А. П. Волынского. Как «бессовестный клятвопреступник», «богомерзкий элодей», «недоброжелатель общества» и «злой вредитель», 20 июня 1740 г. особо назначенной комиссией он был приговорен к четвертованию. 23 июня приговор был заменен императрицей ссылкой «в вечную работу в Охоцкой острог». 27 июня 1740 г. Соймовов вы« держал «нещадное плетьми наказание заплечными мастерами» на Сытном рынке Петербурга «при обыкновенной публике». 30 июня осужденного отправили в Тобольск в сопровождении капрала и трех караульных солдат. 5 сентября Соймонов прибыл в Тобольск и на следующий же день был препровожден в Якутск. Причем сибирский губернатор предписал якутскому воеводе сослать каторжного в Охотск на «вечную работу под крепким караулом в самой крайней скорости».

Ф. Соймонов в Охотск привезен был 21 июля 1741 г, и пробыл там недолго — по 26 августа того же года. Исследователи пишут, что он работал на солеваренном заводе как ссыльнокаторжный. Начальник края граф А. Девиер (Г. Скорняков-Писарев, с которым был знаком Соймонов, сидел в это время в тюрьме) в своем донесении в Сибирский приказ писал, что «Федор Соймонов настоящего ж 1741 года июля 21 дня в Охоцкой привезен и в канцелярии Охотского порта по принятии в работу здесь определен». Но сколько-нибудь подробных сведений об этом не сохранилось.

Регентша Анна Леопольдовна указом от 26 мая 1741 г. освободила Ф. И. Соймонова из ссылки с условием его проживания в своей деревне Волосово Московского уезда. Елизавета Петровна, после свершившегося дворцового переворота, 6 декабря 1741 г. особым указом даровала бывшему каторжанину право свободного выбора места жительства.

Возвратившись в конце февраля 1742 г. из ссылки, Ф. И. Соймонов снова начал восхождение по служебной лестнице. В 1757 г. он был произведен в тайные советники и назначен сибирским губернатором. В 1736 р., будучи переведенным, а сенатскую контору, стал главным консультантом Екатерины II по сибирским делам. И 1780 г. ушел в отставку по состоянию здоровья. Инициативный и вдумчивый администратор, Ф. И. Соймонов внес много полезного в изучение и освоение Сибири, Дальнего Востока и Тихого океана. Он оставил большое количество трудов по русским географическим открытиям, картографии, теории и практике кораблевождения29.

На Охотском солеваренном заводе каторжную повинность отбывали еще трое ссыльных вельмож: бывший лейб-гвардии поручик князь Борятинский, князь Василий Владимирович Долгоруков и генерал-адъютант Николай Чемадуров. Не сохранилось сведений, за что они были подвергнуты столь жестокому наказанию (тоже за придворные интриги?!)30.

На каторге а Охотске находился и Василий Федорович Манча- ры — легендарный герой якутского народа. С солеваренных промыслов он бежал в июне 1832 г., «быв послан с прочими ссыльнорабочими для сплавки в завод леса»31. Еще при его жизни сибирский русский поэт Матвей Алексеевич Александров написал в начале 1850-х гг. в Иркутске поэму «Якут Манчары». Другой сибирский поэт Николай Федорович Борисовский создал одноименную поэму в конце XIX в. М. А. Александров первым понял классовую сущность протеста якутского бедняка, воспел его борьбу против тойонского гнета, развеял созданную официальными кругами и якутскими эксплуататорами версию о разбойном характере его выступлений. Василий Манчары представлен обоими поэтами как борец за правду, народный мститель, имевший поддержку улусной (бедноты и низов городского русского населения. Об охотском каторжнике написаны драмы, поэтические произведения, рассказы (часть них — в советское время).

ИНЯ На правом берегу р. Иня, возле ее устья, примерно и 100 вёрстах севернее Охотска, в 1735 г. поселили 10 крестьянских семем. Здесь «по виду тамошнего розного места уповали быть хлебопашеству». Так как была основана деревня Иня. Но из-за сурового климата и крайне сырого лета сельскохозяйственные опыты кончались не. удачами, потому крестьяне стала жить «праздно»1. Занятие земледелием по понуждению начальства они временами возобновляли, па попытки оказывались безуспешными.

В 1839—1844 г., например, посевы ячменя были возобновлены по приказу начальника Охотского края Головнина. В 1839 г., казалось, будет собран урожай гималайского ячменя, но 17 сентября он был завален снегом. Не удался и опыт 1840 г. — хлеб вовсе не родился, То же получилось в 1842 г. Несмотря ни на что, Головин велел производить посевы еще два года. И только после этого направил донесение генерал-губернатору Восточной Сибири В. Я. Руперту о невозможности хлебопашества в Охотском крае2.

Как и местные народности, крестьяне на Ине жили главным образом рыболовством и звериным промыслом. Немного занимались и скотоводством: в поселке было 80 голов крупного рогатого скота и 35 лошадей. Зажиточные хозяйства имели до 12 коров и 90 ездовых собак. Временами инские жители снабжали даже Охотск «сельскими произведениями».

В 1896 г. население поселка составляло 132 человека обоего пола (оно сильно сократилось в 1874 г. от оспы, а немного позже — от кори). Большинство жителей являлись потомками русских крестьян. Остальные были от смешанных браков тунгусов и якутов.

Построек и балаганов в Ине было 72, в том числе 21 бревенчатый дом, крытый морской травой, с сенями и кладовкой. К домикам примыкали теплые хлева для скота. Заботливо содержалась церковь3.

В конце 1910-х гг. жителей в Ине стало около 200 человек, дворов было до 30. Это был типичный рыбацкий поселок.

ТАУЙСКИИ ОСТРОГ Это третий острог, издавна существовавший на Охотском побережье и являвшийся опорным пунктом служилых людей, собиравших ясак с местного тунгусского населения. Он был расположен на правом берегу устья р. Тауй, почти у самого моря.

Судя по расписному списку 1731 г., он представлял собой маленький населенный пункт. Внутри острожных стен находились изба служилых людей, «казенка», где содержались аманаты, поварня, в которой казаки варили для себя и аманатов. Стояли кладовые (амбары) для хранения «всякой великого государя казны»1.

В 1776 г. число русских в остроге было значительным: сотник и 42 казака. В 1842 г., когда в ведении служилых людей находилось 567 тунгусов, 10 коряков и 86 якутов2, острог называли «Тауйским форпостом».

Со временем сюда прибыли русские поселенцы из Томской гу-бернии и Якутской области. Постепенно стали переселяться в острог местные жители и якуты. Так возникло селение Тауйское. В конце XIX в. в нем было 19 домов, 23 летних и 30 разных других построек, опрятная церковь.

Главными занятиями жителей Тауйского являлись рыболовство и охота. Держали немного коров, лошадей и собак. Выращивали картофель, являвшийся серьезным подспорьем при плохом лове рыбы. Из него готовили «нечто вроде хлеба и суррогата кофе»3.

В 1910-х гг. в 35 дворах селения проживало 235 человек. Несколько десятков якутов, которые здесь обосновались, позабыли свой родной язык и полностью обрусели4.

ЯМСКОЙ ОСТРОГ. Этот четвертый острог на побережье Охотского моря (после Удского, Охотского и Тауйского) был поставлен у южного входа в Пенжинский залив, в устье р. Ямы, примерно в 400 верстах к северу от Тауйского острога.

Его основал в 1739 г. майор Якутского полка Василий Мерлин, прибивший на Камчатку для ведения следствия о восстании ительменов в 1731—1732 гг., возникшем в результате злоупотреблений администрации при сборе ясака. Отсюда служилые люди отправлялись собирать ясак с тунгусского и корякского населения. По данным ревизских сказок 1824 г., в их ведении находилось 347 тунгусок и 125 коряков обоего пола1.

А дальнейшем на месте этого острога выросло селение Ямское. В 1898 г. и нем были 53 дома и 31 юрта, жителей — 233 человека обоего ноли. Они имели 50 голов рогатого скота, 30 лошадей и 600 собак. В селении функционировала церковно-приходская школа, заведывал которой священник. (В церковных службах здесь принимал участие детский хор.)

В 1910-х гг. в Ямске было 35 дворов, более чем 300 жителей — главным образом коряки и камчадалы. Все они занимались преимущественно рыболовством, держали немного коров и лошадей. Возделывали и картофель, переняв этот опыт у русских2.

Между Тауйским и Ямским острогами на морском побережье располагались два поселения — Армань и Ола, в которых жили, за небольшим исключением, аборигены.

В 1898 г. в Армани насчитывалось 14 домов, 89 душ населения обоего пола. У них было 28 голов рогатого скота, 30 лошадей я 350 собак. В Оле — 21 дом и 20 юрт, в которых проживало 116 человек обоего пола. Они имели 24 головы рогатого скота, 26 лошадей. В Оле работала церковно-приходская школа. В церкви, как и в Ямске, пел детский хор.

В 1910-х г. в Армани в 15 дворах проживало примерно 110 человек, преимущественно тунгусы. В Оле — в 25 дворах — примерно 220 человек коряко-камчадальского происхождения, а также 64 якута и 16 русских. Основным занятием жителей этих сел являлось рыболовство. В небольшой степени находило применение и огородничество, удавалось, например, картофелеводство3.

К северу от Ямска (до Гижигинска) находилось еще два маленьких приморских поселения — Туманы и Наяхан. Жители их (а в каждом селении проживало несколько десятков человек) были местными рыбаками. Держали они в хозяйстве ездовых собак, некоторые имели коров и лошадей4.

ГИЖИГИНСК. Этот второй по величине после Охотска населенный пункт на северо-восточном побережье Охотского моря был основан около устья р. Гижиги в связи с частыми нападениями немирных «иноземцев» на русских казаков и их зимовья. В 1746 г., например, восставшие пенжинские коряки побили всех казаков Акланского острога (около 20 человек) во главе с сержантом Иваном Енисейским. В результате оказалось прерванным сухопутное сообщение между Охотском, Анадырским острогом и Камчаткой. Чтобы его восстановить и сделать по возможности безопасным, решено было по указу Правительствующего сената на пути от Охотска до Анадырского острога и Камчатки построить ряд укрепленных пунктов. С этой целью в 1747 г. из Ямска вышли сержанты Абрам Игнатьев, Белобородов и Брюхов, в распоряжении которых было 180 казаков. На пути им пришлось выдержать ряд вооруженных столкновений с коряками,

В 1751 г. казаки основали на р. Туман Туманскую крепость, в 1752 г. — Вилигинскую и Таватомскую на реках Вилиге и Таватоме. Затем, в 1753 г., поставили Гижигинскую крепость на левом берегу р. Гижиги, в 25 верстах от ее устья

Со временем первые три укрепления за ненадобностью перестали использоваться. Гижигинская крепость, «по способности водяного с Охотском сообщения», действовала. Тем более что через нее проходил сухопутный тракт, соединявший Охотск с Камчаткой1.

Охотско-Камчатский тракт вначале был неустроен, ездили по нему только зимой. В 1823 г., после многих ходатайств об улучшении этого пути, Комитет министров принял положение о заселения тракта между Охотском и Гижигинском якутами, назначаемыми но приговору судов на поселение. Положение было утверждено императором, и уже в 1824 г. по тракту жило 20 якутских семей.

Во второй половине 1760-х гг. в Гижигинск, ставший опорным пунктом Российского государства на Северо-Востоке, были переведены присутственные места, чиновники и часть военной команды упраздненного Анадырского острога. В результате население Гижигинска заметно увеличилось. В 1773 г. здесь в 83 дворах проживало 672 человека, в том числе духовного звания — 3, регулярных военных — 175, нерегулярных (казаков) — 474, разночинцев — 17 и дворовых — 3 человека2.

В 1783 г. Гижигинск был объявлен городом и административным центром огромного Гижигинского уезда Охотской области (наряду с Охотским, Акланским и Нижнекамчатским уездами). В октябре 1790 г. высочайше утверждается герб города: в верхней части изображенного на нем щита — герб иркутский, в нижней — «в голубом поле видна при море часть крепости с башнями.,, каковая в сем городе находится».

В 1805 г. в Гижигинске проживало 773 человека, в том числе мужчин — 386, женщин — 387 (то есть за 32 года численность населения выросла на 100 человек). «Город стоит длиною в 107, шириною в 84 сажени, и оной огорожен кругом деревянным стоячим и рубленым палисадом, ворот три», — отмечено в описи казенных строений в том же 1805 г. В городе располагались церковь постройки 1758 г., 9 казенных зданий. Внутри и вне города находились 5 магазинов, 2 лавки, винный подвал, питейный дом с амбаром, 86 «жительских» дворов, казенная баня и 4 собственные, 3 кузницы собственные. Кроме того, в устье Гижиги имелись казарма, «где пристают казенные транспортные суда с казенным и партикулярным имуществом», магазин «для поклажи казенного имущества»3.

В дальнейшем, в связи с сокращением штата воинских чинов (в конце XVIII в. восстания коренных народностей прекратились), население Гижигинска несколько уменьшилось. В 1816 г. в нем проживало 650 человек обоего пола; кроме того, зимовала морская команда с женами и детьми — 46 человек. В городе были: церковь, часовня, 8 казенных здании и магазинов, 68 частных домов, лавки, амбары и прочие сооружения. Укрепление еще сохранялось, при нем были 4 пушки. К концу 1810-х гг. жителей насчитывалось 696 человек — в большинстве казаки и чиновники4. В го время в ведении администрации Гижигинска находилось более 600 тунгусов, около 900 коряков и 70 якутов обоего пола (последние обслуживали Охотско-Гижигинский тракт).

В исторической справке, составленной лейтенантом флота Фофановым в 1828 г., написано: «Город Гижша обитаем коренными жителями и солдатами, которые прежде находились в батальояе, защищавшем Гижигу от иноверцев. В большом количестве живут казаки, как служащие, так и отставные. Есть заезжий купец и несколько мещан из России. Живут я чиновники, временно находящиеся при должностях»5.

В годовом отчете по Гижигинской крепости за 1840 г, отмечено, что она «находится при р. Гижиге, жители города довольствуются водой из реки, колодцев и фонтанов нет, мостов, площадей и садов не имеется, улиц и переулков определить нельзя, потому что дома без дворов и заплотов, черты городской нет, потому что Гижигу окружают тундры топкие и горы». В то время в городе были: церковь, часовня и 74 дома, из которых 4 принадлежали духовенству, 3 — чиновникам, 55 — казакам, 2 — отставным солдатам, 10 — мещанам и купцам. В них проживало 542 человека обоего пола, в том числе 150 мещан и купцов6.

В 1847 г. в Гижигинске насчитывалось до 500 чиновников, церковнослужителей, казаков, мещан и купцов. Казенных домов было 2, частных — 757. Геолог К. Дитмар, посетивший Гижигинский край летом 1853 г., писал, что город состоял из верхней и нижней частей. В верхней части располагались казенные строения, несколько хлебных и соляных магазинов, пороховой погреб, дом исправника, здание окружного правления, несколько домов зажиточных купцов с хозяйственными пристройками. Заборов и огородов не было. «Одни простые срубы возвышаются над бесконечной, плоской, безлесной тундрой, и между ними можно собирать мох, вереск». Зато здесь имелась церковь. «На более защищенных, впрочем, тоже не огороженных местах были посажены кое-какие овощи — картофель, капуста, репа и редька», Здесь жили казаки и несколько обедневших купцов8.

В отличие от Охотска, Петропавловска на Камчатке и Аяна Гижигинск почти не испытывал влияния административных перемен на Дальнем Востоке. Он оставался окружным центром и после образования Приморской области, продолжая считаться одним из крупных населенных пунктов северо-востока Азии. В конце XIX в. население его составляло около 500 человек. Раскинувшись на высоком холме, город имел с реки привлекательный вид. Среди почти 60 его домов высилась церковь, обнесенная крашеным забором. В 1910-х гг. в Гижигинске жило около 400 человек, большинство — русские9.

Значительная часть русского населения Гижигинска превратилась постепенно в старожилов. Находясь в постоянном общении а коренными жителями, русские люди перенимали некоторые их обычаи и нравы. Все они не только понимали корякский и эвенкийский языки, но и бегло говорили на них. Да и собственная их речь была пересыпана местными словами и оборотами. Про себя старожилы Гижигинска говорили, что они «не русские, а гижигинцы», и русскими считали только что приехавших из России10. В результате смешанных браков с эвенками и коряками они все больше утрачивали чистоту своего антропологического типа.

В конце концов гижигинцы теряли связь с родными местами: даже в начале XX в. почта в Гижигинск из Охотска и Петропавловска приходила зимой только раз — в феврале, а летом пароходом три раза — в конце июня, в середине июля и в начале сентября11. Постепенно они оставляли свои прежние занятия и забывали многое из того, что умели на далекой родине, — возделывать землю, прясть, ковать железо в т. д. Зато в новых климатических условиях они учились у коренных жителей промыслу зверя, рыболовству и другим занятиям.

Главным источником существования гижигинцев стал лов рыбы, которой здесь было великое множество. По свидетельству очевидцев, во время хода кеты и горбуши по Гижиге было «трудно проехать на лодке, весло не погружалось в воду», ибо «вся поверхность воды была покрыта плавниками»12. Немаловажное значение имели также охота на тюленей и водоплавающую дичь, сбор диких ягод, которых было множество (голубика, жимолость, морошка и т. д.), и грибов (подберезовики, подосиновики и т. д.).

Каждому занятию самой природой было определено свое время. Весной с верховьев рек к устьям спускался хариус, его ловили перемычками. 15—20 июня с моря по Гижиге поднималась корюшка, оставаясь в реке 5—6 дней для метания икры. Ее брали во множестве тонкими сетками. С конца июня начинался ход красной рыбы (кеты и горбуши), 8—10 июля она шла приливом — сплошной массой. С этого времени и до конца августа совершался основной лов рыбы неводами.

Происходила также заготовка продуктов на зиму. Из рыбы делали юколу, головы и брюшки засаливали в бочках. Для собак на зиму заготовляли в ямах на берегу реки кислую (квашеную) рыбу, их кормили и юколой.

Весной, когда вскрывались реки, начиналась охота на тюленей. Мясо их шло в пищу и на корм собакам жир — для приправы к кушаньям, шкуры — для выделки ремней, подошв, дорожных сум, летних торбасов, курток и т д. Одновременно ловили белух. В апреле и мае охотились на перелетных птиц. Их били немало, так что часть дичи даже засаливали на зиму. Во второй по- ловпне июля в озерах в большом количестве добывали линных гусей, временно терявших способность летать. В весеннее же время жители морских островов, кошек собирали тысячи птичьих яиц.

В поездки гижигинны отправлялись только зимой. При этом они пользовались ездовыми собаками, впрягая их в нарту. Глубокий снег, недостаток корма и гористая местность не позволяли передвигаться на лошадях. Поэтому ездовых собак держал почти каждый хозяин. Летом сухопутное сообщение с другими населенными пунктами оказывалось невозможным13.

Торговля являлась одним из главных средств связи гижигннцев с аборигенным населением. По свидетельству К. Дитмара, в городе в середине XIX в. «мужчины без исключения, как купцы, так и казаки, все были торговцами». И «эта меркантильная жизнь шла беспрерывно»14. Купцы в одиночку и компаниями, совершали дальние поездки — на сотни, а иногда и на тысячи верст. Коренные жители приезжали в город за покупками. В обмен на меха, оленьи кожи, моржовые клыки, мамонтовые бивни купцы, пользуясь бездорожьем, трудностью доставки товаров и темнотой местного населения, продавали им свои товары по очень высокой цене.

При совершении торговых сделок аборигенов нередко спаивали спиртом, их обвешивали, обмеривали, закабаляли Разумеется, не в такой степени, как в XVII в., когда охотские тунгусы за простой медный котел «платили столько соболиных шкур, сколько их можно было набить в котел». Словом, шел «прибыточный обмен звериных кож» у местного населения.

Тем не менее и такая торговля имела свои положительные стороны для местного населения. К народам северо-востока Сибири проникали доселе им неизвестные товары: всевозможная посуда, железные и модные изделия, бумажная и шелковая материя сукно, съестные припасы (мука разных сортов, чай, сахар, соль), порох, свинец в др. Расшатывались устои натурального хозяйства и патриархального быта аборигенов, они вовлекались, хотя и медленно» в орбиту более передовых форм жизни и хозяйствования.

В Гижигинске во второй половине XVIII в, функционировала казачья школа В ней обучались дети служилого русского населения. По документам 1806 г. видно, что у казаков города было 82 ребенка мужского пола, из них не обучались из-за неимения книг 9                человек, по болезни — 1, за малолетством — 26. (Относительно еще 4 мальчиков сведений не было.) Из 123 мальчиков — детей солдат и офицеров частей регулярной армии — не обучались за малолетством 35 ребят, «за слепотою» — 3 и «за глухотою» — 115.

В 1809 г. «находящийся при обучении казачьих детей учитель Гаврила Попов» составил именной список «обучающихся российской грамоте казачьих детей». В него внесено 47 фамилий школьников от 6 до 17 лет. Они изучали часослов, псалтырь, катехизис, азбуку в писали «склады». Против каждого ученика поставлены оценки «понятный и радетельный к учению», «непонятен», «непонятный и нерадетельный»16.

В 1819 г. казачья школа была преобразована в казацкое училище. В нем в 1824/25 учебном году обучалось 25 казачьих детей, в 1825/26 — 33, в 1826/27 — 25, в 1829/30 ~ 22, в 1832/33 г. — 15. Среди школьников наряду с 7-летними мальчиками встречались 20-летние юноши. Они учились чистописавию, чтению, проходили арифметику, элементы словесности, изучали закон божий и т. д. Знания их оценивались по степеням: «худо», «изрядно», «хорошо» и «очень хорошо». Учебными пособиями служили: «Прописи печатные», «Прописи прописные», «Руководство к чистописанию», «Азбуки», «Российские буквари», «Арифметика» (1-я и 2-я части), «Часослов», «Псалтырь», «Библия», «Краткий катехизис», «Пространный катехизис», «Краткая священная история». Были у них «Правила для учащихся». Училище содержалось на пожертвования жителей города, обучение было бесплатным, вели его 1—3 учителя17.

Гижигинцы помогала распространению русского языка, а вместе с ним и некоторых элементов более передовой культуры среди коренных жителей края. Один из очевидцев, наблюдавший подобное явление а середине XIX в. среди охотских тунгусов, писал:

 «Тунгусы пристрастны ко всему русскому и с жадностью стараются перенимать все наше. Многие из них говорят по-русски, еще больше таких, которые понимают, но не могут говорить»18. У береговых коряков Приохотья уже в XIX в. нельзя было встретить «ни одной юрты; каждый из обитателей в числе главных потребностей заботился об устройстве своего дома»19.

АКЛАНСКИЙ ОСТРОГ. Этот острог был построен в конце XVII в. анадырскими казаками на берегу р. Пенжины — далеко к северу от Гижигинского острога. Отсюда служилые люди ездили по корякским стойбищам, приводили коренных жителей в российское подданство, собирали с них ясак. Однако «немирные коряки» не раз нападали на острог, сжигали его, били казаков.

В 1742 г. Акланский острог был восстановлен и, насколько ока- валось возможным, укреплен казаками под руководством сержанта Ивана Енисейского. Стены острога имели форму квадрата — по 15 саженей с каждой стороны, высотой — 2 сажени. Однако в 1746 г. коряки снова перебили часть акланского гарнизона (около 20 казаков с их начальником И. Енисейским), а сам острог выжгли. После этого он долго не восстанавливался1.

Тем не менее, когда в 1783 г. Охотскую область разделили на четыре уезда, появился Акланский уезд. Тогда официально центры уездов переводились в разряд городов. (Но, как такового, центра п этом уезде тогда не было, а его присутственное место находилось и Тигнльской крепости.)

Только в 1786 г. удалось построить город Окланск — на этот pin, опасаясь нового нападения коряков, в устье р. Оклан. Здесь открыли присутственное место уездного начальства во главе с исправником В 1803 г., когда образовалась самостоятельная Камчатская область, Окланск перестал быть центром уезда и был приписан к ведомству гижигинского комиссара.

Как и всякий город, Окланск имел свой герб, утвержденный императором 26 октября 1790 г. Верхнюю часть изображенного на нем щита занимал иркутский герб, поскольку город входил в состав Ирку и кого на местничества, а нижнюю — «в золотом поле стоящий медведь в знак того, что в округе сего города много яж находится»2.

ТИГИЛЬСКАЯ КРЕПОСТЬ. В начале XVIII в. на Камчатском полуострове, на правом берегу р. Тигиль, в трех десятках верст от моря, был основан Тигильский острог. В 1751 г. на него напали восставшие коряки, разграбили и выжгли его. В 1752 г. здесь вновь была построена «крепость о четырех бастионах», обнесенная стоячим тыном в 19/4 сажени высотой. Вместо четвертой стены были воздвигнуты две казармы с бойницами1.

В описании 1773 г. Тигильск продолжал называться крепостью. Внутри укрепления находились церковь, дом командиров, казармы. За стенами — обывательские дома, «в коих жительство имели воинские служители». Тут же были и жилища коряков. Крепость окружали леса «березовой, осиновой, тополевой, таловой, ольховой, отчасти рябинник и малинник»2. В 1783—1786 гг. в крепости разместилось начальство Акланского уезда.

В 1810 г. Тигильск посетил знаменитый мореплаватель и исследователь В. М. Головнин. Стены крепости он нашел полусгнившие ми. Внутри находились старинная деревянная церковь, ДОМ начальника, несколько амбаров и казармы. Вне стен стояло несколько десятков обывательских домиков и избушек. В них жили мещане, солдаты и казаки3.

На Камчатке русских людей поселилась больше, чем на Охотском побережье. Здесь было пять административных пунктов — крепостей и острогов — и более десяти мелких поселений русских крестьян.

Русские жители Тигильска, как и других поселений, несмотря на свою малочисленность, оказывали положительное влияние на местное население. К. Дитмар, например, писал, что береговые камчатские коряки в южных селениях в середине XIX в. почти все жили в «порядочных избах с окнами, печами и трубами». Прогрессивные изменения происходили в домашней утвари аборигенов, их одежде, орудиях охоты и рыболовства, в пищевом рационе, во многих элементах их духовной культуры.

БОЛЬШЕРЕЦК. Приказчик Камчатки казачий пятидесятник Колесов поставил в 1706 г. на р. Большой ясачное зимовье. Он нашел это место удобным для подчинения ительменов и организации сбора ясака с них. Зимовье стояло на Охотском побережье, как и Тигильский острог, но ближе к южной оконечности полуострова.

После отъезда Колесова в 1707 г. на зимовье напали больше- рецкие ительмены, нобили находившихся там казаков, «зборную ясачную казну разграбили», зимовье сожгли. Оно было восстановлено в 1711 г., тоже по р Большой, на правом ее берегу, но немного it и же — в 30 верстах ст моря, в виде укрепленного острога.

Большерецкий острог стал одним из важнейших на Камчатском полуострове. Основали его казаки (ко главе с И. Козыревским и Д. Анциферовым), в 1711 г. убившие Владимира Атласов;) и сше двух представителей воеводского правления. Стараясь как-то загладить свою вику, они подавили волнение большерецких камчадалов, пошли на р. Большую, взяли один камчадальский острожек и «острог земляной построили (то есть острог, окруженный земляным налом), а в нем ясачное зимовье, а круг ясачного зимовья острог стоячей, бревенчатой»1.

В расписном списке 1723 г. читаем: «Острог деревянный, стоячей тын, на западном углу казенный амбар, в середине приказная изба, на севере аманатская казенка, в которой аманатов 5; две медные пушки, казаков 40 человек»2.

Маленьким поселением выглядел острог и в 1731 г.3

С. П Крашенинников, изучавший почвенно-климатические условия Камчатки и в различных частях полуострова проводивший опытные посевы хлебов, неоднократно сеял ячмень и в районе этого острога. О последнем посеве ячменя он писал: «...Вышиною, гу» стотою и величиною колосьев был токмо приятным позорищем (то есть зрелищем. — Ф. С.) ибо вышина его была больше полутора аршина, колосы больше четверти, а другой пользы ни мне, ни другим не учинилось, потому что за ранними заморозками, которые а начале августа почти непременно начинаются, позяб будучи в цвете и наливании»4.

С 1740 г. Большерецк становится своеобразной «столицей» Камчатского полуострова: здесь располагается постоянная резиденция камчатских командиров И это вплоть до 1803 г., когда была образована самостоятельная Камчатская область. В эти годы Большерецк растет. Судя по «Краткому о Камчатке объяснению» командира Т. И. Шмалева от 1773 г., крепостные сооружения к тому времени исчезли: нужда в них отпала. Кроме разных строений (канцелярии, командирского дома, кладовых, амбаров и т. д.), поселок насчитывал 41 обывательский дом и 23 купеческих лавки. Жи* телями его были обыватели («подушные плательщики»), духовные и воинские чины (они находились здесь в течение многих лет). В конце XVIII — начале XIX в., например, в поселке стояла рота из 93 солдат5.

С 1803 г. Большерецк — рядовой поселок. О нем больше не пишут, что он имеет «главную команду» над Тигильском, Нижнекамчатском и Верхнекамчатском.

Во время посещения поселка В. М. Головниным в 1810 г. в нем, кроме церкви, казенных домоз и амбаров, было только около 20 обывательских домов со 150 жителями. Исследователь отметил, что здесь «хорошо родится обыкновенна огородная зелень и множество полевых ягод»6. Большерецк в дальнейшем почти не рос.

Даже спустя 100 лет он оставался таким же, каким его видел В. М. Головнин. В I9Q9 г. в нем было всего 19 домов, «ряд высо« них балаганов» и старая церковь7.

Отдельной страницей в историю Болыиерецка входит пребывание в нем Морица Августа Бенёвского — ссыльного поляка, человека недюжинных способностей и смелости, впоследствии ставшего королем Мадагаскара.

Он родился в 1741 г. в Прикарпатье в семье австрийского генерала и графа. Получил хорошее образование. Знал латинский, французский, немецкий, венгерский и словацкий языки. Впоследст« вии овладел русским и английским языками. Изучал географию а историю, имел позпания в военном и морском деле, артиллерии и фортификации. В молодости участвовал в Семилетней войне против Пруссии. Получил офицерское звание. Потом служил на торговом корабле, побывал в портах Германии, Голландии и Англии, После в чине полковника сражался в армии польских конфедератов против короля Станислава Понятовского. В 1768 г. попал в плен к русским и был отпущен под честное слово. Но снова взялся за оружие в чине генерала артиллерии. В мае 1769 г, снова попал в плен и по приговору суда сослан в Казань на поселение. Вскоре оттуда бежал вместе с другим конфедератом шведом А. Винбладом. Пойманы они были в Петербурге и решением Сената приговорены к ссылке на Камчатку, куда их отправили в декабре 1769 г. вместе с полковником И. Батуриным, офицерами В. Пановым и И. Степановым, сосланными за попытки совершения дворцовых переворотов. В октябре 1770 г. из Охотска они были доставлены в Большерецк, где уже находились другие ссыльные, в том числе камердинер регентши Анны Леопольдовны А. Турчанинов, гвардии капитан П. Хрущов и поручик С. Гурьев, сосланные сюда за подготовку дворцовых переворотов.

Вскоре Бенёвский вместе с Хрущовым разрабатывают плав побега. В заговор они вовлекают 20 ссыльных, В ночь на 27 апреля 1771 г. заговорщики заняли острог, арестовали сопротивлявшихся, захватили Еольшерецкую канцелярию. Командир крепости капитан Нилов погиб в стычке с бунтарями. Бенёвский объявил себя начальником Камчатки. Восставшие спустились на плотах по р. Большой к морю, захватили галиот «Святой Петр», погрузили на него захваченное военное снаряжение, запасы вина и продовольствия, около двух тысяч соболей, 800 бобров, много другой пушнины. Кроме того, им досталась казна — около 7000 р. денег. 12 мая судно с несколькими десятками человек вышла в море. Через два с половиной месяца плавания мятежники подошли к берегам Японии — в 50 км от Нагасаки, но местные жители отнеслись « ним недоверчиво. Судно двинулось дальше на юг и в середине сентября бросило якорь в гавани китайского города Чен-Чеу. Здесь беглецы выгодно сбыли меха, потом, приплыв в португальскую колонию Макао, продали свой корабль губернатору этой колонии за крупную сумму. В январе 1772 г. на двух французских фрегатах они отправились во Францию, куда прибыли в июле. За все время пути часть беглецов погибли в стычке на о. Тайвань, другие умерли от лихорадки в Макао, некоторые остались жить на о. Танао-Сима.

В Париже Бенёвский развил бурную деятельность. Он предложил направить военную экспедицию для захвата о. Тайвань. Французское правительство, оценив талант и способности Бенёвского, решило использовать его в своих колониальных захватах: согласилось послать его для установления французского владычества на Мадагаскаре. Бенёвскому дали судно и людей, в числе которых было около десяти русских, не решившихся расстаться со своим «начальником». В феврале 1774 г. отряд высадился на северо-востоке острова и здесь построил крепость Луисберг. Начав завоевание Мадагаскара, Бенёвский привлек на свою сторону часть туземного населения во главе с королем Хиави, разбил сопротивлявшиеся племена и осенью 1776 г. местной знатью был провозглашен «великим королем» («ампансакабе») Мадагаскара. В отличие от завоевателей того времени Бенёвский оказался чуждым националистических предрассудков, хорошо относился к коренному населению начал прокладывать на острове дороги, рыть каналы, строить крепости, насаждать грамотность. В своей деятельности он пользовался доверием местных жителей. Все это вызвало активное противодействие колониальных властей, в частности, французского губернатора Маскаренских островов Пуавра. В результате в декабре 1776 г. Бенёвский вынужден был покинуть Мадагаскар,

Вернувшись в Европу, Бенёвский поступил на службу в австрийскую армию и в 1777 г. участвовал в войне за Баварское наследство. Но вскоре, решив вернуть себе королевский титул, он принялся за организацию новой экспедиции на Мадагаскар, Сначала безуспешно съездил в Лондон, потом, в 1782 г., отправился а США. Там он нашел поддержку у госсекретаря Вениамина Франклина и богатых негоциантов из Балтиморы, заинтересовавшихся африканским рынком, получил необходимые средства и в октябре 1784 г. с 20 волонтерами отплыл на Мадагаскар. В июне 1785 г. бывший король сходит на берег острова. Но вскоре большинство волонтеров гибнет от болезней. Тогда Бенёвский вооружает коренных жителей острова, обучает их военному делу и начинает войну с французами. Но 23 мая 1786 г. в одном из сражений он получает рану и вскоре умирает8.

Так завершилась жизнь большерецкого ссыльного, которая по- своему «приукрашивает» историю рядового населенного пункта Камчатского полуострова. (В Большерецке во время бунта Венёвского было 35 обывательских домов, 90 жителей и 70 человек гарнизона.)

ВЕРХНЕКАМЧАТСК. Маленькое зимовье в верховьях р. Камчатки, поставленное, по-видимому, В. Атласовым, еще существовало в 1700 г., когда на Камчатку прибыл первый  приказчик Тимофей Кобелев Он нашел это место неудобным и перенес зимовье на берег р. Кали-Кык — за пол версты от прежнего.

Новый приказчик Колесов в 1705—1706 гг. поставил около этого зимовья острог «козельчатой, мерою вокруг 70 сажень, а вышиною полтретья сажени печатных (то есть 2 ½ сажени). В 1722 г и бревенчатом остроге находились ясачная изба, амбары, казенка с аманатами, медная пушка. В нем жили 41 казак, 2 промышленника и колодники. В 1728 г. в остроге было 17 домов1.

В 1731 г. он имел следующий вид: «Острог стоячей, бревенчатой, в том остроге ориказная изба, при той избе анбар, где летом сидят аманаты, а в остроге над воротами анбар, где кладетца всякая е. и. в. казна». Те же постройки мы находим в й 1773 г. За стенами острога располагались дома священников, воинских чинов, казаков и просто обывателей2.

Став в 1803 г. центром только что образованной Камчатской области, Верхнекамчатск получил статус города, здесь разместилось областное правление во главе с комендантом. В 1810 г. областной центр посетил В. М. Головнин. «Что такое Верхнекамчатск? Город, село или острог, по здешнему сказать?» — спрашивал он. И отвечал: «Я право, назвать не умею. В нем есть одна небольшая деревянная церковь, казенные анбары, домик для начальника, около десятка домишков, которые в России назвали бы светелками, и десятка два изб; церковный причет, несколько мешан и отставных унтер-офицеров, солдат и казаков с их семействами составляют непременных жителей сего местечка, а временные состоит из небольшого отряда камчатского гарнизонного батальона»3.

В 1812 г. областным центром стал Петропавловск, а Верхнекамчатск постепенно пришел в упадок. В конце XIX в. его находили «жалкой деревушкой» с десятком бедных и грязных избушек. В них проживало 73 человека обоего пола. На каждый дом приходилось, как свидетельствует очевидец, по одной лошади и по четыре коровы (очевидно, в среднем)4.

Район Верхнекамчатска считался удобным для земледелия. Поэтому в 1741 —1745 гг, здесь, на заимках Шигачинская и Милькова, поселили несколько семей русских крестьян с верховьев Лены. Ими проводились «прилежные опыты» хлебопашества: пробные посевы ржи, ячменя, ярицы. Но хлеба погибали от инея и холодной росы или давали ничтожный урожай. Пробные посевы проводились по принуждению начальства а 1763—1766 гг., они возобновлялась и в начале XIX в., но неудачно. И только после этого начальник Камчатки генерал Кошелев писал в донесении генерал-губернатору о том, что его удивляет, «как могло даже составиться убеждении о возможности хлебопашества в Камчатке».

Немногочисленные крестьяне, поселившиеся вблизи Верхнскамчатска, как и в других местах полуострова, познакомились о бытом ительменов и переняли многое из их образа жизни: завели собак для езды, занялись рыболовством, основой их пиши являлась юкола. Важным подспорьем в хозяйстве переселенцев стала охота, поскольку на пушной товар можно было выменивать у купцов разные необходимые вещи5.

НИЖНЕКАМЧАТСК. Нижнекамчатский острог вырос из маленького зимовья, поставленного в 1700—1701 гг. Тимофеем Кобелевым. Он неоднократно перестраивался и менял свое местонахождение. Уже преемник Т. Кобелева М. Зиновьев в 1704 г. перенес зимовье на Ключи, сделав вокруг него деревянное укрепление. В 1705—1706 гг. новый приказчик Камчатки Колесов рядом поставил другой острог — «мерою кругом 30 саженей, в вышину полтретья сажени».

В 1723 г. на этом месте был «стоячий тын, и в нем на полдень (то есть на южной стороне) изба ясачная, на запад аманатская изба с 11 аманатами, башня над воротами, амбары, судовые припасы». Жителей значилось: сын боярский, 80 казаков, 9 промышленников. В остроге стояло две пушки. За стенами острога в 1728 Р. размещалось около 50 домов,

В 1731 г. этот острог был сожжен восставшими ительменами «купно с церковью и со всем строением». Его восстановили в 1736 г. при приказчике В. Мерлине, но уже на новом месте — на левом берегу Камчатки, ниже прежнего, «с башнею о четырех житьях» (то есть 4 этажа)1.

В 1773 г. внутри крепости находились церковь, приказная изба, казенные кладовые, амбары, за крепостью — еще одна церковь, дома командиров и обывателей, в которых жили духовные лица, воинские чины и «подушные плательщики». «У духовных считается Нижней за главное место, где протопоп со свитою, коему и запас по всей Камчатке поручен», — писал Тимофей Шмалев в 1773 г.2

В 1783 г. Нижнекамчатск стал центром Нижнекамчатского уезда Охотской области — то есть всего Камчатского полуострова. Поэтому до 1803 г., когда была образована Камчатская область с центром в Верхнекамчатске, здесь находилось местопребывание городничего со всем его штатом. Кроме того, в конце XVIII — начале XIX в. здесь квартировали 219 солдат двух гарнизонных рот.

В 1810 г. в Нижнекамчатске были деревянные церкви, около сотни «домишек и избушек», разбросанных вдоль берега реки3. ЕС этому времени областной центр имел свой герб, утвержденный императором еще в октябре 1790 г.: в нижней части щита (верхнюю его часть занимал иркутский герб) в голубом поле изображен кит — «в знак того, что у сего города в океане много их находится»4.

В дальнейшей истории Нижнекамчатска не было ничего примечательного. Население его уменьшалось. Побывавший здесь Н. В. Слюнин, назвав поселение «жалкой деревушкой», не счел нужным оставить даже его краткое описание5.

Район Нижнекамчатского острога тоже считался удобным для хлебопашества, И здесь проводились посевы, но так же неудачно, как и в Верхнекамчатске. Однако, по мнению камчатской духовной миссии, крестьян полуострова можно было заставить работать на пашне. В 1749 г. архимандрит Камчатский Хотунцевский предложил синоду проект эксплуатации богатств Камчатки. Он просил разрешения основать в Нижнекамчатском остроге монастырь «для житья» причтов церквей, престарелых, сирот и «для удобнейшего детей училища». Монастырь этот предполагалось превратить в крупную хозяйственную организацию с пашнями, скотом, промысловыми угодьями и работными людьми. Архимандрит просил приписать к монастырю навечно крестьян Камчатки и Охотского побережья, которые «живут праздно, только скот казенный держат, которого малое число», придав к ним камчадалов «хотя бы два острожка». Он полагал, что «от сего не токмо монастырю в поделках, но и всей здешней безхлебной стране может по времени произрасти польза, ибо они, мужики, будучи во всегдашнем монастырском строении, природную свою леность отбросят и дело свое тщательно иеполняти понудятся». Хотунцевский добивался передачи я монастырское владение и двух морских островов — «один, на котором господин командор Беринг скончался, другой близ того нежащий». Монастырь на построенных своими средствами судах намеревался отпускать на эти острова зависимых людей для промысла бобров и котиков, водившихся там в огромных количествах. Но проект этот поддержки не получил, по каким причинам — неизвестно6.

Нижнекамчатский острог сыграл выдающуюся роль в открытии и присоединении к России Алеутских островов и северо-западной части Американского материка. В 1728 г. отсюда, из устья Камчатки, вышел бот «Святой Гавриил». На север, вдоль восточного побережья Камчатского полуострова и Чукотки, отправилась на нем экспедиция во главе с В. И. Берингом. С середины 1740-х гг. Нижнекамчатск стал (наряду с Охотском) базой изучения и хозяйственного освоения новых земель. Купцы и промышленники, собираясь в походы и экспедиции, здесь строили свои суда — боты. На этих судах, сработанных не судостроительными мастерами, а лишь немного освоившими судостроительную технику того времени людьми, они успешно бороздили воды Тихого океана и много способствовали расширению пределов Российского государства на Востоке.

ЗАИМКИ РУССКИХ КРЕСТЬЯН. Кроме Петропавловска, Тигильска, Большерецка, Верхнекамчатска и Нижнекамчатска, по берегам р. Камчатки и в некоторых других местах полуострова располагалось более десяти крестьянских заимок.

Невероятные трудности в снабжении населения отдаленного края продовольствием понудили администрацию принять меры к развитию местного земледелия — «то место людьми умножить и хлеб завесть». Решено было перевезти на Камчатку крестьян с Ангары и верховьев Лены. Но поскольку на добровольных переселенцев не рассчитывали, стали крестьянским обществам давать разнарядку на выделение по жеребьевке из своей среды определенного числа «молодых, здоровых и прожиточных..., с их крестьянскими животы..., с их женами и детьми» для переселения на Охотское побережье и Камчатку. При этом было приказано оказывать переселенцам помощь «по изможению». Казна же давала им деньги, снабжала семенным и продовольственным хлебом в течение первых двух лет проживания на новом месте. Каждая семья получала по корове и быку.

Крестьяне, которым выпал такой жребий, всячески отказывались покинуть родные места. Жаловались, что их выбрали неправильно, находили разные причины для отказа: кто-то говорил, что он «одним глазом крив», другой — «человек бедной и скудной», третий — «обеими руками владеет с трудностью», четвертый — «немалую болезнь имеет» и т, д.

Путь к новому месту жительства оказывался чрезвычайно долгим и трудным. Крестьянским семьям приходилось с хозяйственным скарбом преодолевать а сопровождении служилых людей тысячи верст по дикой тайге, неустроенному еще Охотскому тракту. Некоторые по дороге умирали, другие получали увечья, третьи совершали побеги. В Охотско-Камчатский край переселенческие партии прибывали в уменьшенном составе.

Первые 22 семьи переселенцев приехали на Камчатку в 3741 г. Их разместили на берегах двух главных рек полуострова — Большой и Камчатки. При устье р. Быстрой (приток Большой) обосновались 5 семей, здесь возникла Трапезникова заимка, В 15 верстах выше по той же реке, около Карымнекого острожка, устроились 2 семьи. При устье р. Милькова (платок Камчатки), а 12 верстах ниже Верхнекамчатска, — 3 семьи. В 82 верстах выше Нижнекамчатска и в 35 верстах от Ключевской сопки, возле незамерзающих ключей, поселились 10 семей (здесь выросла деревня Ключевская)

В 1744—1745 гг. на полуостров привезли вторую партию переселенцев — несколько семей. Они разместились в тех же заимках. В 1750-х гг. крестьян небольшими группами поселили уже только по р. Камчатке. Они стали жить при устье р. Кирганик (приток Камчатки), в 15 верстах ниже селения Милькова; около ительменского Машукского острожка (на левом берегу Камчатки), в 35 верстах ниже Киргаников В 1782 г. новая заимка была основана при Седанкинском острожке, выше Тигильской крепости, на берегу р. Седанки (приток Тигиля).

Крестьяне стали заниматься на новых местах хлебопашеством. Но земля камчатская урожая не давала. Большерецких крестьян, переставших по этой причине сеять, в 1753 г. переселили на р. Милькова. Со временем переселенцы стали устраиваться в основном по берегам Камчатки. Они и их потомки продолжали жить, не принося пользы казне. При понуждении властей ими делались попытки посеять пшеницу, рожь, ячмень, овес, но труд не всегда вознаграждался: хлеб часто погибал на корню от заморозков. Поэтому в 1812 г. крестьянам предоставили право заниматься хлебопашеством по своей воле. И в 1820-х гг., при наличии на Камчатке 407 крестьян (мужчин — 229, женщин — 178), земледелие существовало только в двух деревнях — Ключевская н Милькова. Но и здесь жители главное пропитание добывали рыболовством, поскольку урожаи не были устойчивыми. В 1848 г. крестьяне полуострова (общее их число составляло 751 человек: мужчин — 396, женщин — 355) посеяли 27 четвертей 6 четвериков ячменя — около 220 пудов. В 1847 г. в Ключевской я Милькове посеяли 185 пудов ячменя — урожай получили 849 пудов.

Во второй половине XIX в., несмотря на систематические неудами, мысль о земледельческом освоении полуострова все еще не была оставлена. Наряду со многими людьми, в разное время категорически ее отвергавшими, некоторые лица считали хлебопашество делом вполне здесь возможным. Поэтому в 1850-х гг., когда губернатором Камчатки был В. С. Завойко, предпринималась еще одна попытка переселения крестьян на полуостров, В 1852—1854 гг. через Якутск проследовали партии камчатских переселенцев — более 100 семей. Они устроились на жительство в основанных ранее поселениях и на новых заимках: Козыревской, Ушковской (по р. Камчатке), Харчинской, около Петропавловска — на берегах рек Па- ратунка и Авача. Более или менее урожайными оказались произведенные новоселами первые посевы. Потом начались неудачи, вследствие чего переселенцы вскоре перестали заниматься хлебопашеством.

К концу XIX в. на Камчатке, ставшей к тому времени отдаленным и почти забытым округом Приморской области, хлебопашество сохранилось только в одном Ключевском селении. Здесь в 1875 г. было посеяна 314 пудов ячменя — снято 888 ½ пуда; в 1895 г. соответственно 222 и 1042; в 1896 г. — 261 и 892 пуда. Выращивалась конопля: в 1895 г. посеяно 45 пудов — снято 63, в 1896 г. — соответственно 50 и 224 пуда.

Гораздо лучше прививалось на камчатской земле огородничество. Огороды имелись во всех русских селениях, почти у каждого хозяина. Крестьяне выращивали репу, брюкву, морковь, редьку, свеклу, капусту, огурцы. С последней четверти XIX в. ежегодно сажали картофель. С первой четверти XIX в. сеяли лук, чеснок, цикорий, пастернак, петрушку, сельдерей, салат, шпинат, бобы, горох. Нередко урожаи этих культур получали отличные. К огородничеству приобщились и местные жители, особенно ительмены. Уже к середине XIX в. они с одинаковым успехом выращивали многие виды овощей.

Очевидцы писали, что в середине XIX в. огородничество на Камчатке находилось в «цветущем состоянии»! свои огороды имели все крестьяне и камчадалы. Об успехах в разведении картофеля можно судить и по следующим данным: в 1875 г. в одном только Ключевском селении посадили 3264 пуда — собрали 20385 пудов; в 1895 г. в Петропавловском округе из 608 десятин обработанной земли на огороды приходилось 578 десятин; в 1896 г. в округе посадили 5027 пудов картофеля — собрали 16711 пудов. В дальнейшем посадки картофеля, производившиеся почти повсюду, еще более увеличились, особенно в районе Петропавловска, где его можно было сбывать на выгодных условиях. Успешно выращивались также капуста (в Петропавловске и Тигиле даже цветная), морковь, репа и т. д. В 1909—1910 гг. В. Л. Комаров видел на Камчатке огороды, местами «прекрасные», во всех русских и камчадальских селениях, где он побывал.

Успех имелся и в разведения скота. Причем в начале XIX в. правитель Камчатки адмирал П И. Рикорд первым старался приохотить к этому делу ительменов. Он раздавал им коров и телят, награждая самых рачительных хозяев. За короткое время у коренных жителей скота в хозяйстве стало почти такое же количество, как у русского населения. Так, в 1848 г. 712 русских жителей Петропавловска держали крупного рогатого скота 134 головы, лошадей у них не было; русские крестьяне различных селений держали 430 голов крупного рогатого скота и 106 лошадей; 3801 ительмен — соответственно 943 и 205 голов.

В 1852 г. на полуострове всего скота было 2100 голов, в том числе крупного рогатого — 1700 голов и 400 лошадей. В 1897 г. . крупного рогатого скота стало более 200 голов, а лошадей — около 800. В конце XIX в. жители Камчатки даже поставляли мясо экипажам и пассажирам приходящих в Петропавловск судов. В начале XX в. рогатый скот и лошадей держали в большинстве русских и камчадальских селений.

Скот на полуострове разводили исключительно якутской породы. Его скупали в якутских улусах и перегоняли с огромными трудностями (в дороге большая часть стада погибала).

Однако огородничество и скотоводство не могли удовлетворять всех потребностей русских крестьян. Едва ли не основными их занятиями являлись рыболовство и охота. Как и аборигены, с ранней весны до поздней осени занимались они ловлей и заготовкой на зиму рыбы, служившей основным продуктом питания и кормом для собак. В августе и сентябре время уходило на соболиные промыслы. С марта начиналась охота на других зверей, а по возвращении с нее принимались за подготовку к летнему рыбному сезону1.

Из русских селений на Камчатке два выделялись относительным многолюдством и достатком — Ключевское и Мильково.

Ключевское, расположенное у подошвы одноименного вулкана, в конце XIX в выглядело «опрятно и зажиточно». Жителей было 376 человек обоего пола, все — потомки первых русских поселенцев Жилых домов — 55, разных построек — 134. Выделялась большая церковь, богатая старинной утварью и иконами. При церкви была школа — в отдельном хорошем помещении, с богатой библиотекой. В селении было 63 лошади и 127 коров. Приезжий находил в здешних хозяйствах огороды, орудия хлебопашества, двухосные телеги, амбары, погреба, сараи.

Мильково правильно располагалось вокруг большой площадки, посредине которой стояла церкозь с прилегающим школьным зданием. Домоз в нем было 50, жителей — 342 человека, они тоже являлись потомками русских крестьян и казаков2.

РУССКИЕ ПОСЕЛЕНИЯ НА САХАЛИНЕ. На Сахалине русское население появилось с 1850-х гг. Первые ссыльные стали прибывать сюда с 1858 г., в 1869 г. остров по решению царского правительства был объявлен местом каторги и ссылки, и в этом же году на Сахалин привезли 800 каторжан. Вначале ссылались уголовные преступники, а с 1886 г. — и участники революционного движения (их через сахалинскую каторгу прошло 54 человека). Поэтому в официальных кругах остров назывался «штрафной колонией». В годы русско-японской войны ссылка была прекращена, а в 1906 г., под влиянием революционных событий, — вовсе отменена. И только в 1908 г. Сахалин (имеется в виду его северная часть) был объявлен местом свободного заселения.

Управление «штрафным островом» было приспособлено к потребностям каторги и ссылки. В 1884 г. Сахалин был выделен из состава Приморской области и получил самостоятельное управление. Появился «начальник острова» из генералов с правами губернатора, с 1894 г. — военный губернатор острова Сахалин, Остров делился на три округа — Александровский, Тымовский и Корсаковскнй (во главе с окружными начальниками). Административным центром области являлся Александровский пост. Только в 1909 г., в связи с отменой каторги и ссылки, Северный Сахалин получил гражданское управление с центром в Александровске.

Сахалинский историк И. А. Сенченко провел кропотливую работу по подсчету численности русского населения острова в 1880— 1900-х гг. По его данным, за все время существования «штрафной колонии» (1858—1906 гг.) сюда было сослано каторжан и ссыльнопоселенцев до 30 тыс. человек. Кроме того, за ссыльными часто следовали их родственники — жены, мужья и дети. С 1880 по 1900 г, число ссыльных составило на острове 24730 человек (вместе с детьми, которых было 250), добровольно следовавших за ними — 3930 человек (мужчин 6, женщин 1548, детей 2376). В 1901 р. каторгу обслуживала военная команда из 1426 человек. Кроме того, следует учесть чиновников и их семьи.

Прибывшие на Сахалин на поселение составляли меньшую часть ссыльных, в преобладающем числе это были каторжане. Их держали в разных местах острова в специальных каторжных тюрьмах, использовали на добыче каменного угля, рубке леса, проведении дорог внутри острова и т. д. Членов их семей заставляли заниматься земледелием, скотоводством, рыбным промыслом.

После отбывания срока все каторжные оставлялись на Сахалине на вечное поселение. Никому из них не разрешалось возвращаться на материк. Это распространялось и на ссыльнопоселенцев. Таким путем царское правительство с помощью ссыльных решало проблему колонизации острова. В 1897 г. на острове было 6934 ссыльнопоселенца, 1566 переселенцев из бывших каторжан, отбывших срок наказания, 4978 человек отбывали каторгу. Эти люди и родственники ссыльных явились основателями первых постоянных русских поселений на Сахалине.

До 1879 г. на острове были только военные поселения (посты Дуэ, Мало-Александровск, Ново-Михайловск, Корсаков). В 1880—1881 гг. основан пост Александровский. С прибытием ссыльнопоселенцев стали возникать гражданские поселения, причем в большом Количестве. В 1894 г. в Александровском округе было 52 поселения, Тымовском — 21, Корсаковском — 61, всего — 134. По другим данным, в 1895 г, поселений на острове было 147, Наиболее значимыми среди них были посты Дуэ, Александровский, Южный, Корсаковский, села Рыбаковское, Дербинское, Ново-Михайловское,

В 1897 г. в каждом из них проживало по тысяче и более человек, а в Александровском, например, — 3857, Рыбаковском — 3033 человека. С 1898 г. новых населенных пунктов на Сахалине не появлялось.

Жители русских поселений первыми осваивали остров. Они начали здесь историю хлебопашества и огородничества — успешно выращивали зерновые культуры, в том числе пшеницу, огородные овощи. Они занялись разведением крупного рогатого скота, лошадей, свиней и овец1.

К ОГЛАВЛЕНИЮ