Добро пожаловать!
    
логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя
Приветствую всех пользователей и Добро Пожаловать на сайт посвященному Дальнему Востоку России прошлое и настоящее

Глава 5. Значение Второй Сибирско-Тихоокеанской экспедиции

Научные итоги экспедиции

В. Беринг и А. Чириков, открывшие северо-западную Америку, и М. Шпанберг, проложивший морской путь в Японию, вписали замечательную страницу в героическую летопись русского флота. Научный подвиг русских моряков способствовал решению многих вопросов, волновавших ученых в течение веков. Было доказано, что «Большая Земля» не остров, а материк; представлены более точные данные о географическом положении Японии; нанесены на карту побережье от Архангельска до Камчатки, Курильские и Алеутские острова, берега Японии; опровергнута легенда о существовании «Земли да Гамы» и «Земли Компании».

В результате напряженного труда отрядов Малыгина, Овцына и Минина, Лрончищева, Челюскина и Ха-ритона Лаптева, Ласиниуса и Дмитрия Лаптева описан северный берег Азиатской России от Архангельска до Колымы, впервые собранные ими материалы под твердили возможность плавания по Северному Ледо-витому океану (Андреев, 1943, вып. 2, стр. 34).

Участники экспедиций произвели точную опись северных берегов России. Только к 1743 г. было составлено 53 сибирских и камчатских карт (Белов, 1954). Этот факт свидетельствует об огромном научном наследии Второй Камчатской экспедиции, оказавшей по-ложительное влияние на мировую географическую науку. В целях обеспечения безопасности мореплавания был создан картографический архив[1].

В обобщении богатого материала, собранного участниками экспедиции, огромную роль сыграл А. Чириков[2]. Еще весной 1742 г. им была закончена карта восточного побережья полуострова Камчатки. Составленная Чириковым карта плавания пакетбота «Св. Павел» отображает район, обследованный им во время путешествия к американским берегам. Путь корабля, нанесенный Чириковым на карту, отличается исключительной точностью: ошибки не превышают ±5 минут (Лебедев, 1951, стр. 125—126).

Составление локальных карт было лишь первым этапом большой работы, проведенной Чириковым. Еще во время путешествия он занялся подведением итогов всего того, что выполнили все отряды камчатских экспедиций. Это подтверждается тем, что вскоре по прибытии в Петербург Чириков передал Адмиралтейств-коллегии карту, подписанную им и Елагиным, обобщавшую результаты исследований русских моряков в первой половине XVIII в. Использовав материалы плавания отряда Шпанберга, Чириков нанес на карту также северную часть Хоккайдо и ряд островов Курильской гряды.

Сведения, собранные мичманами Ртищевым и Шельтингом, позволили нанести на карту западный берег Пенжинского (Охотского) моря, начиная от Охотска, а та часть Северной Америки, которая лежит против Чукотского восточного угла между 65° и 58° с. ш., была переснята с карты Гвоздева.

 Карта восточного берега Камчатки

Карта восточного берега Камчатки

Еще большее значение имела «Карта Генеральная Российской империи, северных и восточных берегов, прилежащих к Северному Ледовитому и Восточному океанам с частью вновь найденных через морское плавание западных американских берегов и острова Япона»[3]. На ней был нанесен район от Архангельска до Курильских островов и точно указано место, откуда было начато описание северо-западной Америки.

Показательно, что в составлении карты (датированной 10 мая 1?4б г.) участвовали все руководители отдельных отрядов — русские морские офицеры Степан Малыгин, Дмитрий Лаптев, Харитон Лаптев, Дмитрий Овцын, Софрон Хитров, Иван Елагин. В техническом отношении она была выполнена учителем Морской академии Иваном Красильниковым и учеником геодезии Расторгуевым.

На составленной по материалам экспедиции Генеральной карте Российской империи и локальных картах были зафиксированы великие географические открытия русских людей, совершенные почти за двадцатилетний период. Они свидетельствуют о бесспорном приоритете русских в открытии северо-западной Америки и являются показателем ,их огромной роли в развитии мировой картографии. «Понеже через две Камчатские экспедиции, отправленные... в 1725 и в 1733 годах по 1743 год,— писал Чириков,— открылось не на малой части земноводного глобуза много земель и островов,

О которых до упомянутого времени было неизвестно, а ныне явственно шоказуют подданные в Адмиралтейств- коллегию упоминаемой экспедиции от морских офицеров карты, а ис тех всех мест открылись западные американские берега»[4].

Сознавая важность создания карт Сибири и Дальнего Востока, Чириков горячо поддерживал известного русского геодезиста Петра Скобельцына, составившего (в 1740 г.) карты Иркутской губернии и озера Байкал; его товарищи в эго же время составили карты Якутского уезда и Камчатки. Карты Чирикова и его помощников, карты Скобельцына и других геодезистов в значительной мере способствовали завершению важной долголетней работы Академии наук — «Атласа Российского» (1745 г.)[5]. В его составлении решающую роль сыграли известный математик Л. Эйлер и астроном Гейнзиус.

Оценивая атлас, Эйлер впоследствии писал, что «география российская через мои и господина профессора Гейнзиуса труды произведена гораздо в исправнейшее состояние, нежели география немецкой земли» и что «кроме Франции почти ни одной земли нет, которая бы лучшие карты имела». Атлас содержал неточности и упущения: маловажные географические объекты были нанесены, но зато обширные пространства показаны без населенных пунктов, имелись погрешности и неточности в названиях. Признавая несовершенство атласа, Эйлер вместе с тем говорил, что каждый «разумный человек уступить принужден, что опубликованные карты, несравненно лучше, нежели никаким не быть. Сверх того, изданием сих карт точнейшее -измерение не прекращается, но паче еще оно к тому способствует, понеже легче имеющиеся уже карты исправить, нежели вновь делать» (Анучин, 1949, стр. 61).

За подготовку «Исправнейшего Российского атласа» взялся М. В. Ломоносов, ставший в 1757 г. во главе Географического департамента. При этом он использовал карты обеих Камчатских экспедиций и многие «географически важные известия», как говорил гениальный ученый.

Камчатские экспедиции, по мнению Ломоносова, выполнили важные задачи и заложили фундамент для последующих исследований Тихого океана. Михаил Васильевич подчеркивал, что эти экспедиции принесли много пользы, «изведав и описав почти все берега сибирские, чего бы нам без их походов знать было невозможно; и сверх того подали пример, что впредь с лучшим основанием и распорядком воспоследовать желаемого (исполнения» (Ломоносов, т. VII, стр. 373, 374).

Несмотря на недостатки, атлас был крупным достижением русской науки. «Нельзя не признать, что мир ученых,— писал в 1751 г. д’Анвиль,— интересующийся всеми сведениями из области географии, много обязан Петербургской императорской академии за опубликование этого атласа... Если для подобного рода трудов ждали бы времени, когда они достигнут абсолютной точности, то общество почти ничего не могло бы получить. Вполне достаточно, если то, что дается в данной работе, достигает значительного превосходства по сравнению с тем, что мы имели раньше, расширяя наши познания, так как до совершенства можно дойти только постепенно; часто пробелы, встречающиеся в каком-нибудь первоначальном труде, служат средством для возникновения следующего более совершенного» (Гнучева, 1946, стр. 170).

Оценивая научные итоги экспедиции, академик К. М. Бэр писал: «Съемка северного берега Сибири, где еще не появлялся секстан, составляет уже одно из величайших, если не величайшее географическое предприятие». Картографические работы, выполненные по поручению Адмиралтейств-коллегии Чириковым, Берингом, братьями Лаптевыми, Гвоздевым и многими другими, оказались настолько точными[6], что спустя почти сто лет Ф. П. Врангель, П. Ф. Анжу, А. Ф. Миддендорф внесли лишь небольшие уточнения. Лишения и труды, перенесенные мореплавателями, как справедливо заметил Бэр, «навсегда останутся памятниками мужества русских» (1848, стр. 245).

Картирование территории России, проведенное в 1715—1744 гг. и отраженное в Атласе Кирилова 1734 г. и Атласе Российском 1745 г., дало «впервые новое и полное изображение 7в суши земной поверхности. Великая Северная и другие экспедиции дали верное изображение береговой линии Ледовитого океана на пространстве протяженностью в 120° по дуге параллели, частей Великого океана (Камчатки, Курильских и Японских островов), верный контур Каспийского и Аральского морей» (Фель, 1961, стр. 249).

Западноевропейские ученые настойчиво собирали материалы о русских экспедициях, используя их для составления карт северо-восточной Азии и северной части Тихого океана. Так, например, Вотте, говоря об экспедиции Шпанберга в Японию, подчеркивает, что ее результатов «ожидали не только Адмиралтейств-коллеги я, «е только Россия, но вся Европа» (Wotte, 1967, S. 80). 8 апреля 1750 г. Парижская академия наук заслушивает доклад Ж. Н. Делиля «Новые открытия на Севере Южного моря». Об этом докладе следует сказать подробнее.

Отмечая важность сделанных русскими открытий на северо-востоке Тихого океана, Делиль указывает на цель, которую преследовали западноевропейские госу-дарства, пытавшиеся отыскать пути в восточные страны: «Прошло более двух с половиной столетий, как анг-личане и голландцы, заинтересованные в торговле с Восточной Индией, делают огромные усилия, чтобы найти кратчайший путь, либо с северо-востока вдоль северных берегов Тартарии, либо с северо-запада, проходя проливы, открытые на севере Северной Америки, но известно, сколь мало они продвинулись по тому и другому пути. Наиболее искусным английским и голландским (мореплавателям с большим трудом удалось пройти с северо-востока немного далее Новой Земли; из последних путешествий к Гудзонской бухте мы узнали, что англичане, продолжающие отыскивать возможность прохода в Южное море через эту бухту, до сих пор еще не могли найти искомый выход. И если бы они его нашли, нужно будет сделать еще 500 миль, чтобы добраться до окраины, граничащей с Южным морем, причем еще точно неизвестно, земли или моря занимают данные пространства. Со стороны Азии не менее 700 миль между восточным берегом Новой Земли и восточной оконечностью Ледовитого океана, а оттуда еще 800 миль до Японии. Наконец, неизвестная часть Южного <моря на севере между Японией и Калифорнией составляет более 1200 миль»[7].

Таким образом, как свидетельствует французский ученый, попытка западноевропейских государств открыть морской путь в Индию, Японию и другие страны через Северо-восточный и Северо-западный проходы потерпела неудачу.

Далее, изложив «об открытии всех земель и морей» сведения, (которые он получил за долгое пребывание в России и после приезда во Францию, Делиль остановился на Первой Камчатской экспедиции Беринга. На полях доклада имеются любопытные пометы Миллера, представляющие самостоятельный интерес для исследователей русских географических открытий. Миллер, в частности, сделал замечание, что «у обитателей Камчатки имеется странное предание, что русские появились в их (стране задолго до завоевания Володимира Атласова, но они не знают, каким путем они вошли. Я выяснил,— продолжал Миллер,— благодаря архивам города Якутска, что они пришли морем, огибая большой Чукотский нос, что случилось в 1648 г. И Беринг ничего об этом не говорит в своей реляции, которую он представил по возвращению».

Делиль отметил, что наблюдения капитана Беринга и его лейтенанта[8]над двумя лунными затмениями в 1728 и 1729 гг. послужили ему основанием «для определения долготы этой восточной оконечности»[9], а затем были подтверждены весьма точными наблюдениями над сателлитами Юпитера, «проведенными вблизи моим братом и русскими людьми изощренными в такого рода наблюдениях и снабженными подходящими инструментами»[10].

Для составления карты, представленной в Парижскую академию наук, Делиль использовал материалы первой экспедиции Беринга, которая «изображает восточную оконченость Азии с противоположным берегом Северной Америки для того, чтобы можно было одним взглядом обозреть то, что оставалось еще не открытым между этими двумя частями света». Далее Делиль ука-зывает, что еще в 1731 г. он представил эту карту императрице Анне и правительствующему сенату, чтобы «побудить русских к дальнейшим открытиям, что возы-мело свой эффект, ибо императрица издала указ о но-вом путешествии, согласно мною составленному плану мемуару».

Делиль преувеличивает свою роль в организации Второй Камчатской экспедиции. «Г-н Делиль,—иронически замечает Миллер,— плохо помнит то время, когда он составлял эту карту. Он ее выполнил в 1732 г. по предписанию президента академии, получившего приказ правительствующего сената о том, что императрица Анна приняла решение послать г. Беринга, недавно произведенного в чин капитан-командора, во второй раз на Камчатку; и чтобы академия получила предписание доложить сенату обо всём, что было известно об этих землях л соседних морях, поручила Делилю составить данную карту и приложить к ней мемуар для большей ясности. Итак, предназначение этой карты далеко от того, чтобы подать повод к новому путешествию г. Беринга, она явилась лишь результатом того, что было уже решено»[11].

Стремясь доказать, что к берегам Америки и Японии русские плавали по его маршрутам, Делиль ссылается на предложенные им в 1732 г. пути для открытия того, что оставалось неизвестным: «Один из этих путей должен был начинаться на юге Камчатки, идя прямо на Японию, чего нельзя было достигнуть без прохода через Землю Иесо или, вернее, через проливы, отделяющие ее от острова Штатов и Земли Компании, открытых голландцами более ста лет назад. Таким образом, можно было бы открыть то, что находилось на север от Земли Иесо, протяжение которой не было тогда известно с этой стороны, а также л пассаж между Землей Иесо и берегом Восточной Тартарии.

Другой путь должен был проходить прямо на восток от Камчатки до встречи с берегом Америки на севере Калифорнии. Наконец, в качестве третьей цели я предложил искать ту землю, признаки близости которой ощутил капитан Беринг во время своего первого плавания». В действительности же в 1732 г. об указанных путях Делиль не упоминал и, чтобы возвысить собственную роль в организации Второй Камчатской экспедиции, явно искажал факты.

Опираясь на неопровержимые факты, Г. Ф. Миллер пишет: «Если сравнить мемуар, подлинник которого хранится в Академии, с тем, что говорится здесь, то получается большая разница. В том мемуаре (1732 г.] пи одним словом ие упоминается о том, чтобы делать открытия на юге, «идти прямо на Японию, проходить Землю Иесо. Г. Делиль ограничился предложением трех различных путей для открытия соседних земель

Сев. Америки или на востоке Камчатки. Вот что он там говорит: «Если подвигаться — это его собственные слова— до самого северного и в то же время самого восточного предела Азии, которого достиг капитан Беринг (неправильное предположение) — то непременно достигнет Америки, какой бы ни был взят путь между северо-востоком и юго-востоком, составляющий не более 600 миль (здесь Делиль ошибается в определении дистанции, которую он кладет между Азией и Америкой), где на севере именно между ними лишь маленький пролив, который однако расширяется, чем дальше продвигается на юг. Не заходя так далеко, быть может удобнее отправиться от восточного берега Камчатки и итти прямо на восток на исследование соседней земли, признаки которой ощутил Беринг во время первого плавания. Может быть, удастся найти сразу и с большей вероятностью земли, которые видел Дон Жан де Гама, ища их на юго-востоке Камчатки». Из этого видно, что Делиль намечал, в частности, искать мифическую «Землю Гамы». Фантастичность этого предложения была доказана плаваниями русских. В этой связи Миллер делает интересное замечание о том, что «проект, ошибочность которого г. Делиль признал, что, по-видимому, заставило его о нем умолчать по возвращении во Францию».


Фрагмент французской карты Камчатки и Курильских островов

 

Фрагмент французской карты Камчатки и Курильских островов

Описание плавания Беринга и Чирикова к берегам Америки в 1741 г., как отмечает Миллер, изобилует погрешностями фактического порядка[12].

Подробно рассказывает Делиль и о плавании своего брата с Чириковым, куда его назначили «в помочь в вычислении хода судна и для производства точных астрономических наблюдений в местах, где им пришлось бы высаживаться».

Делиль коротко упоминает также о походах северных отрядов экспедиции и их открытиях от Архангель-ска до Колымы: «Я ограничился,— пишет он, — тем, что отметил на моей второй карте положение берегов Ледовитого моря, следуя наблюдениям русских до реки Колымы, л остальной берег на востоке, приняв во внимание путь других русских людей, предпринявших в старину плавание на маленьких баркасах вдоль берегов Ледовитого моря до Камчатки, наконец, Большую Землю, открытую в 1723 г. [нужно: 1732 г.— В. Д.], Ледовитого моря на 75° широты». Пометы Миллера существенно уточняют изложение Делиля: против слов «на маленьких баркасах» отмечается: «то были не маленькие баркасы, но корабли, способные держаться на viope, длиною в 70—80 футов и соответственной ширина»; против слов «75 градусов шпроты» дается примечание: «Были замечены некоторые признаки Большой Земли в Ледовитом море напротив реки Колымы; однако ее открытие никогда не было доведено до такой степени, чтобы можно было быть уверенным в ее существовании и в ее положении. Все что о ней знают, сводится к рассказам некоторых простых людей, утверждавших, что они ее видели или что они на ней были, но за достоверность этого нельзя поручиться. Я подробно об этом изложил в докладе о плавании по Ледовитому морю па восток от реки Лены, основанном на материалах из архивов города Якутска. Этот доклад был послан в Петербург, (выдержки из доклада были напечатаны в приложении к газетам №№ 50—60; таким путем Делиль мог о них узнать, но он поручил их перевести на французский язык, а перевод, по-видимому, был сделан весьма неправильно, так как Делиль говорит об этой земле со слишком большой уверенностью вплоть до обозначения широты, чего он не сделал бы, если бы мог прочитать мой оригинал».

Таким образом, Делиль, хотя и высказывал порой ошибочные взгляды и делал преждевременные выводы (что, несомненно, не могло не отразиться на достоверности его карты), все же отдавал должное русским мо-реплавателям и тем способствовал распространению их славы в странах Западной Егсзропы.

Американский капитан Е. Бертольф, много плававший в северо-восточной части Тихого океана, писал об этой экспедиции: «Путешествие Беринга и Чирикова есть событие громадного значения. Эти два мореплавателя пересекли океан и открыли северо-западный берег Америки ценой ужасных потерь, неописуемых трудностей» (Berlholf, 1922, р. 348).

Интерес к русским открытиям не ослабевал и в последующем. В 1892 г. правительство США, решив организовать Колумбийскую выставку, посвященную четырехсотлетию открытия Колумбом Америки, пожелало, чтобы «успешные попытка русского правительства в открытии Аляски были представлены подлинным отчетом капитана Витуса Беринга за его путешествие от 1738 по 1742 г., во время которого Аляска была открыта»[13].

Следует также отметить труд американского ученого Голдера, высоко оценившего итоги экспедиции Беринга. Он опубликовал журнал пакетбота «Св. Петр» и другие документы о плавании Чирикова и Беринга к берегам Америки (Golder, 1922—1925). «Двадцать пять лет,— писал он,— ушло на попытку разгадать тайны северной части Тихого океана и Америки. Многие из них были разгаданы».

Современный английский географ Дж. Бейкер приходит к аналогичному выводу. «Этими путешествиями,— подчеркивает он, — были решены все важнейшие проблемы северной части Тихого океана в той мере» в какой они были предусмотрены данным Берингу заданием» (1950, стр. 192).

Больших результатов экспедиция достигла и в других областях знания.

Русские исследователи изучали местные народности, их язык, занятия, нравы, обычаи и т. д.

Особенно велика роль участника экспедиции, переводчика Академии наук Якоба Иоганна Линденау.

1 марта 1741 г. он закончил сочинение «Описание пеших тунгузов, или так называемых ламутов».

По сообщению Линденау, ламуты (произошли от оленьих тунгусов, переселившихся на побережье моря, называемого ими «лам». Отсюда произошло слово «ламуты». У ламутов был общинно-родовой строй.

«У них, ламутов,— пишет Линденау,— не было никакого политического устройства, ни предводителя. Старшины, или ниунга, управляли по своему произволу».

В сочинении Линденау содержатся ценные сведения о занятиях ламутов. И мужчины и женщины с ранней весны и до поздней осени промышляли тюленями и охотились за утками. Последних загоняли с моря в реки, где их легче было поймать. Рыбу ловили корзинами. Эти занятия давали им средства для существования.

Очень важное место в жизни тунгусов занимала охота. Вместе с мужчинами ходили на охоту и женщины, которые помогали доставлять домой убитых зверей.

Отличившимся па охоте оказывались почести, в их честь давалось угощение. Победителя в охоте шазывали ловким, смелым, о нем рассказывали, сколько медведей он заколол, сколько диких оленей убил и провозглашали: «Кто между нами может с ним сравниться».

Занимались ламуты и разведением собак. Почти у каждого ламута было не менее семи собак, которые использовались для доставки провианта.

Ламуты вели торговлю. У приезжих купцов они приобретали котлы, топоры, ножи, мглы, бусы, шелк, китайские трубки, серьги и другие товары.

Линденау дал образное описание внешнего вида ламутов: «Они приземисты, широки в плечах; лицо кругловатое, к глазам расширяющееся. Щеки немного вдавлены; у них маленькие, круглые и карие глаза, очень тонкие, узкие, темные брови; широкий к глазам приплюснутый короткий нос. Маленькие толстые губы; широкие короткие и белые зубы, маленькие оттопыренные уши, заостренно-кругловатый подбородок. Немногие имеют бороды. Если же она .имеется, то очень жид-кая и темная... Волосы на голове темно-каштатовые, очень толстые, длинные и жесткие. Кожа на теле корич-невая и мягкая. Среди них часто встречаются горбатые люди, но не от рождения, а вследствие болезни, ноги маленькие, слегка кривые»[14].

Достаточно полно дано описание их характера, манер, верований. «Тунгусы,— оишет Линденау,— отличаются смелостью, не любят бесполезной болтовни и считают ее величайшим позором... они гостеприимны, небережливы, мало заботятся о завтрашнем дне. Когда они едят, то каждому раздают из своих блюд, считая для себя шозором не поделиться едой с гостем... Когда же сами бывают в гостях и их недостаточно хорошо принимают, то возникает из этого вечная вражда».

Линденау описал хороводные пляски, взаимные приветствия, поднесение подарков, одежду, жилища и пищу тунгусов.

Положение женщины было тяжелым. «Дочери не имеют права,— пишет исследователь,— без ведома от-ца выбирать мужа... Они должны против своего желания выйти замуж за того, которого желает отец, причем не столько принимается во внимание личность, сколько торри [калым] и имущество жениха, часто встречаются безобразные горбуны, имеющие красивых женщин. Это происходит от того, что у горбуна больше средств и от него требуется высокие торри, которые он легче выплачивает, чем благообразный жених».

Особую заботу тунгусы проявляли о больных. Больных они никогда не покидали, держали их дома, как бы ни тяжела была болезнь. От всех болезней «лечили» шаманы.

Среди тунгусов широко были распространены суеверия. Считалось, что ношение амулетов излечивает от всех болезней суставов. Линденау отметил, что у всех ламутов существует привычка по утрам, как только встанут, жевать смолу лиственницы, смешанную с водой, «поэтому у них белые зубы и они никогда не страдают от зубной боли».

Ориентировались тунгусы по деревьям. «Определяют север, юг,— замечает Линденау,— по виду коры еловых и лиственничных деревьев; кора на стороне, обращенной к югу, является гладкой и коричневой; на стороне, обращенной и северу, кора шероховатая и черной окраски, благодаря этим признакам заблудившийся тунгус умеет найти выход из беды».

После того, как в середине XVII в. на Дальний Восток пришли служилые люди и основали остроги, тунгусы были приведены в русское подданство. Их обложили ясаком, который они платили соболями и лисицами.

Яков Линденау собирал также материалы по истории Удского острога, привлекая для этой цели служилых людей. Так, в октябре 1744 г. заказчик Василий Чуруксаев сообщил, что в ясашной избе о дате основания Удокого острога письменных свидетельств не сохранилось, но старожилы помнят, что его построили промышленные люди, приходившие в эти края для соболиного промысла,— «у тех де промышленных были зимовья вверх Уди реки и острог, де прежде был близ моря (прямо Камени Тайскаиского и с того де места тот острог служилые по жребью и для рыбных промыслов поставили на сем месте, а больше сего не слыхали»[15]. Вблизи острога живут бежавшие с верховьев Уды якуты. По побережью Амура живут гиляки. Всего же в остроге шесть служилых людей; они переносят большие лишения и жалованья не получают уже в течение многих лет, питаются «рыбою, водою, травою и сосною и то с великою скудностью, а не с удовольством».

Из опроса служилых людей выяснилось, что «древа и трава весной расцветают мая с 10 числа, а осенью листы с древ отпадают и трава посыхает с сентября с первого числа. Зимою от силы великих морозов не бывает, а снега годом бывают и глубоки, також морозы и снега бывают не по вся год», что по Уде ходят небольшие суда, поднимающие не более 400 пудов, что китайский табак, медные котлы, серебряные пояса привозят из Якутска, что «трясение земли и небесных знаков в Удском остроге в давных годах бывало», и последнее землетрясение произошло в 1743 г.

Экспедиция провела много наблюдений над температурой воздуха, направлением и силой ветра, с точной характеристикой туманов и вообще видимости. Так, во время плавания у берегов Аляски Чириков отмечал: «...во время ходу нашева от Камчатки до земли американской, которой продолжался через шесть недель и, хотя оное время состояло в июне — июле месяцах, и в половине июня были в ширине 46 градусах, точию всегда погода была весьма холодная, как в наших местах бывает в глубокую осень, и почти вседневные стояли великие туманы, токмо в некоторые дни в приближных часах к полудню совершенно ясных дней толко было три; также и во время бытности нашей по возврате в августе и сентябре месяцах болше стало быть дней ясных, а силные ветры пo обыкновению осеннему чаще стали веять (однакож при берегах американских больная часть время стояло непогоды...)». Из этого Чириков делал практический вывод: «По моему признанию, удобнее время к плаванию 'по здешнему морю месяц август и половина сентября, нежели июнь и июль»[16].

 

Карта плавания пакетботов «Св. Павел» и «Св. Петр» к северо-западной Америке в 1741 г.

Пунктиром обозначен курс «Св. Павла»» сплошной линией — «Св. Петра».

Огромное научное значение экспедиции состоит в том, что она заложила прочные основы океанографии, океанологии и гидрографии.

Был собран большой фактический материал о глубинах океана у берегов Америки, о наличии банок и отмелей у Аляски и Алеутских островов, об особенности грунта морского дна в разных районах. Весьма примечательны наблюдения о физико-химических свойствах морской соды. Чириков первый из русских мореплавателей подметил, что морская вода обладает спсобностью свечения. Хотя причины этого явления объяснить он не мог, но привлек внимание ученых к его изучению.

Большое внимание уделял Чириков изучению морских течений. Дважды он пытался определить характер морского течения в океане, и хотя его попытки не увенчались успехом, но особенность течения у американских берегов ему все же удалось подметить: «Идучи вперед, дважды течение моря пробовали, точию никакова течения не обрелось, а при берегах американских имеется течение моря в паралель берега с обычайным возвратом; а по возврате, за неимением малых судов, течения пробовать не можно было».

Большое научное значение имели материалы о морских животных и птицах, собранные участником экспе-диции Г. Стеллером. «Ученые будут вечно благодарны Берингу,— писал Голдер,— за то, что он убедил Стеллера пойти с ним на «Св. Петре» (Golder, VII, 1925, p. VII; Житков, 1939).

Стеллер работал в любых, самых неблагоприятных условиях, никогда не гнушался черновой работы, всегда стремился использовать всякую возможность, проявлял редкую трудоспособность и выносливость.

Для него было характерно критическое отношение к своим успехам. Он дал блестящее описание морской коровы, которая была названа его именем. Но он все же считал, что ему не удалось полностью выполнить своего намерения. «Если я недостаточно преуспел в выполнении этого желания [описать морскую корову.—В. Д], виной тому была отчасти погода, которая, когда я начал наблюдения, была большей частью дождливая и холодная, отчасти же то, что я работал под отрытым небом и не мог уйти от приливов и укрыться от огромных стай песцов, которые все разрывали и тащили из- под рук. Когда я рассматривал животных, они успевали украсть бумагу, книги, чернильницу, а пока я писал, они набрасывались на животное. Мешали также огромные размеры и большой вес животного. Я должен был быть наблюдателем и рабочим. Остальные беспо-коились только о постройке корабля и о спасении из этого места».

Еще в 1740 г. Стеллер собрал на Камчатке богатую коллекцию трав и вчерне описал их, поручил Горланову продолжать сбор трав, «написать вокабуляриум», а также изучать нравы и обычаи камчадалов и других народностей полуострова и то, что студентом Крашенинниковым «не изполнено, то велено пополнить»[17].

Правительство Великобритании решило воспользоваться результатами исследования русских моряков. С этой целью послу в Петербурге Джону Гиндфорду было поручено любыми средствами добыть документы об открытиях русских в северо-западной части Тихого океана. Гиндфорд выполнил задание: «Во исполнение моих первых инструкций,— сообщал он статс-секретарю по северным делам лорду Филиппу Дормер-Стенгопу Честерфилду,— я постарался узнать, какие именно открытия сделало здешнее правительство в северо-восточной окраине России и мне посчастливилось достать копию журнала и карту знаменитого капитана Беринга, который взял на себя исследование Камчатского берега и островов, лежащих по направлению Японии; я надеюсь быть в состоянии послать их вашему сиятельству со следующим курьером; но это надо держать в секрете, ибо если Чернышев[18]узнает об этом, весьма многие будут отправлены отсюда заканчивать свои дни в той стране» (Ефимов, 1950, стр. 198—200). Такими же приемами не брезгало и французское правительство.

Проблемы экономического освоения Дальнего Востока

Великие географические открытия русского флота на Тихомокеане в первой половине XVIII в. выдвинули ряд экономических вопросов.

Прогрессивные деятели России, отлично понимая необходимость хозяйственного освоения Сибири и Дальнего Востока, предпринимали практические шаги в деле развития земледелия, животноводства, металлургии и других отраслей хозяйства.

Участники экспедиции на опыте доказали возможность выращивания злаковых растений и овощей в различных районах Восточной Сибири и Дальнего Востока[19]. Примечательно, что исследователи получали нужные сведения непосредственно от пашенных крестьян. Так, Линденау от крестьян Удского острога узнал, что земля их «песчана и иловата», но если ее удобрить навозом, то «ячмень родится, а рожь и ярица родится годом». В 1742 г. было посеяно 42 пуда, «и от того насеянного хлеба всякого родилось двадцать пуд и с ответами и для того против насеянного хлеба не родилось», но в следующем году «а удобренной земле было засеяно 35 пудов и «от того хлеба родилось прибыли сорок пуд». В 1744 г. было посеяно 32 пуда, «но токмо оный хлеб выела червь целую десятину, а что будет при молоту, то знать не можем»; земля распахана пока еще очень мало, так как прибыли они сюда только 26 августа 1736 г. Не сумели они поэтому и заготовить необходимого количества сена и «оные кони от той безсенницы выпали все и для того земли мало распахано и копали мы землю руками и ныне у нас коней мало имеется».

Низкие урожаи объяснялись часто и неправильным выбором земли. Большие трудности создавало также и отсутствие леса, и поэтому крестьяне часто обращались с просьбой переселить их в лучшие места[20].

С развитием мореплавания возрастала потребность в железе, значительная часть которого завозилась с уральских заводов. Важную роль в обеспечении экспедиции железом сыграл Тамгинский завод (решение о его постройке было принято по предложению Беринга еще в 1732 г.)[21].

Участники Второй Камчатской экспедиции старались выяснить причины разорения коренных жителей и русских поселенцев в этом богатейшем крае. Изучая быт коренного населения, Стеллер с горечью отмечал, что за последние 50 лет оно уменьшилось в 10 раз. Большое внимание уделял ученый Курилам. Лестно отзывался он о камчадалах, подчеркивая их трудолюбие, бескорыстную, исключительную честность. «Народ — самой смирной,— писал он,— и к измене не склонной, во всем, сколько им возможно, а не против силы, послушной, не воистой, но только в ловле рыб и зверей упражняющийся, простой, приемной и к восприятию лучших обычаев «и обхождений весьма склонной, также понеже никакого закона и идолов не имеют»[22].

Стремясь улучшить их положение, Стеллер высту-пал в пользу ограждения прав камчадалов от произво-ла приказчиков: «Чтобы ,прикащики без взяток доноше- ния и жалобы принимали и без замедления решения чинили и камчадалов в остроге не держали, ибо оные лутче нестерпимые обиды понести могут, нежели долго от домов в отлучке быть».

И наконец, следует отметить доклад, присланный в сенат неизвестным автором, «содержащий вскрытие тяжких повинностей якутов, тунгусов и других народов, населявших отдаленные области Северной Сибири, покоренных Российской империей и плативших России ясак»[23]. Находясь 11 лет в ссылке, он хорошо знал нужды населения и для облегчения его участи в первую очередь требовал упорядочить взимание ясака.

В обоснование необходимости освоения дальневосточных земель и их обороны большую роль сыграл Чириков. В июне 1746 г. он представил в Адмиралтейств-коллегию проект[24], в котором затронул многие важные проблемы, и в первую очередь проблему обороны дальневосточных земель. В этой связи он писал: «Но дабы сысканное чрез камчатские экспедиции совсем оставлено не было, того ради... на содержание Сибирской губернии употребить два судна из оставшихся от экспедиции», укомплектовать хорошо обученными матросами и офицерами, а по мере открытия новых земель сооружать такие крепости «как при островах, так «и при оной жилой земле осматривать гаваней и удобных мест ко убеждению с моря от жестоких погод, и при оной земле присматривать пристойных мест, где небольшую крепость зделать... и найдется ли близь той земли приличной островой, окруженной морем, аде б, построя крепость хотя бы и нападение было тоб оборониться можно».

Придавая большое значение обороне Курильских островов, открытых русскими в начале XVIII в., Чириков предлагал на одном из островов, лежащих между Камчаткой и Японией, отыскать удобное место для якорной стоянки морских судов, т. е. основать военно-морскую базу. Эту мысль он выразил такими словами: «...без препятствия можно крепость построить и служителей престойное число содержать».

Проблема дорог и речных коммуникаций занимала всех участников экспедиции, ибо, не решив ее, нельзя было думать ни о развитии хозяйственных связей с Дальним Востоком, ни о защите его от внешних врагов.

Перед сибирскими властями Шпанберг поставил вопрос о необходимости на протяжении Усть-Майокого пути, «ежели до сего что не учреждено по дорогам, конечно, учредить немедленно», предлагая руководство работой поручить геодезисту Василию Шатилову.

Особое же значение придавалось Амуру. Чтобы вызвать к жизни Приамурский край, Чириков, например, предлагал на свободных землях, простирающихся к северу, строить города и селения, подчеркивая, что использование реки Амур открывает большие перспективы для быстрого экономического и культурного развития края: «На северной стороне оной реки имеются свободные места для строения там города и довольно при нем селения жителей, ибо ко оному месту из Иркутской провинции провианты и всякие материалы можно б было без великого труда отправлять».

Большой размах экспедиций в нерпой половине XVIII в. возможен был, в частности, благодаря тому, что обширные районы Сибири в экономическом отношении были уже освоены, и это позволило удовлетворять потребности Первой и особенно Второй Камчатских экспедиций. «Илимская пашня была основой снабжения всего североиостока Сибири, включая Якутск, Охотск и Камчатку. Тем самым она явилась базой, на которую опирались русские, овладевая северовосточной бибирью»,— отмечает В. Н. Шерстобоев (1952). Как правильно пишет он далее, «утверждение русской государственности в Лигаро-Илимско-Лсиском крае и на крайнем северо-востоке континента явилось следствием не столько военных мероприятий воевод, несколько мирной трудовой героики пашенных крестьян».

Интересы дальнейшего хозяйственного и культурного освоения вновь открытых земель на Тихом океане и северо-западной Америки требовали продвижения земледелия дальше на восток. По мнению Чприкова, следовало начать осваивать земли Приамурского края как наиболее плодородные и где климатические условия позволяют выращивать различные сельскохозяйственные культуры. Без укрепления влияния России на Амуре, подчеркивал он, «вновь найденные от Камчатки в восточной стороне земли и острова овладеть и в подданство российской державе невозможно ж ттривесть».

Во время Второй Камчатской экспедиции на Камчатке было положено начало школьному образованию. Камчадалы охотно отдавали детей в школу, основанную Берингом и Чириковым, но на пути дальнейшего распространения просвещения возникло немало трудностей: «Учителей добрых здесь,— писал Беринг, — нету же, а хотя по нужде и сыскались бы, о чем я и старание имел, чтоб в здешних острогах для обучения казачьих детей и новокрещенных грамоты и писать школы завесть, и учителей в них определить. И о том писал к вышеобъявленному здешнему командиру Петру Колесову, точию учить не почему, понеже ответствовали ко мне, что и учебных книг не имеетца, и токмо ныне школы на Камчатке нигде не заведено и учения нет»[25]. Однако добрые зерна, посеянные русскими моряками, давали плоды.

Из письма Иосафа Хотунцевского (возглавлявшего миссию в составе семи студентов Московской славяно-греческой академии) известно, что в разных местах Камчатки были открыты три школы, в которых обучалось 203 человека.

План Охотской дороги

О больших переменах в быте населения Камчатки под влиянием русских писал С. П. Крашенинников: «Ныне во всем последовала великая перемена. Старые, которые крепко держатся своих обычаев, переводятся, а молодые почти все восприняли христианскую веру и стараются во всем российским людям последовать, насмехаясь житию предков своих обрядам их, грубостию и суеверию... Во многих местах не токмо у тойонов, но и у простых людей построены избы и горницы по российскому обыкновению... заведены там и школы, в которые сами камчадалы охотно отдают детей своих».

I Опыт плавания

За десятилетний период деятельности экспедиции был впервые приобретен ценнейший опыт по подготовке и руководству научными исследованиями, осуществляемыми экспедициями, которые проводились в -разное время и в разных районах.

Централизованное управление (Адмиралтейств-коллегия) сочеталось с широкой инициативой 'главных руководителей экспедиции (Беринг и Чириков) и начальников отдельных отрядов.

Беринг постоянно координировал действия отрядов экспедиции, производившей одновременно исследования на разных направлениях, поддерживал связь (главным образом посредством нарочных) с начальниками отрядов, информировал их об успехе, достигнутом на том или ином участке. Адмиралтейств-коллегия при непосредственном участии Беринга определяла состав экспедиции, цели и задачи, от нее исходили важнейшие указания, определявшие общее направление работ. Она постоянно контролировала деятельность экспедиции, требовала -представления отчетности, поощряла и награждала отличившихся.

Во время плавали я Шпанберга, Беринга и Чирикова был накоплен значительный опыт в организации связи между кораблями в специфических условиях северной части Тихого океана. С этой точки зрения представляет интерес инструкция, определявшая условия, соблюдение которых должно было обеспечить успешность совместного плавания, оказание своевременной помощи друг другу во время штормов, тумана, при посадке корабля на мель и при других бедствиях. Инструкция давала советы, как надлежит действовать при встрече с неприятельскими судами и на случай, когда корабли в тумане разлучатся.

Офицеры и матросы во время плавания в невероятно трудных условиях показали удивительную стойкость, несгибаемую силу морального духа. Люди безропотно переносили все лишения и невзгоды. После возвращения из плавания они были готовы отправиться в новое путешествие. Характерным примером может служить Д. Л. Овцын, который вскоре после прибытия в Петропавловск писал Шпанбергу, что он снова может пойти в плавание[26].

Многим руководителям экспедиций были присвоены новые воинские звания, а они в свою очередь не забывали о «нижних чинах», героический труд которых имел решающее значение для успеха экспедиции. Об этих героях (многие из них так и остались неизвестными) рассказывается в различных документах. Так, 20 мая 1742 г. Шпанберг, сообщая данные о многолетней и усердной службе многих моряков, просил Адмиралтейств-коллегию о их награждении, повышении в следующий ранг, о производстве в офицеры и т. д. Не ожидая решения Коллегии, Шпанберг произвел в боцманы боцманмата Степана Серебрякова, хотя по уставу такой власти у него не было, «однакоже ко направлению по той должности человек нужно надобен, которую тот Серебряков и исправлял поныне без получения к тому окладу... уже несколько лет с тщательным радением и по тому же и служил и служит одним боцманматом он... 38-й год, ис которых и со мною служит одним боцманматским рангом лет з 20». А квартирмейстер Козин был произведен в боцманы, В. Эрт — в боцманматы.

В архивах Чирикова встречается много донесений и рапортов, написанных рукой Ивана Редина. С порази-тельной тщательностью выполнял он в течение десяти лет обязанности писаря, «будучи долгое время при главных делах Камчатской экспедиции исправлял, что надлежало бы исправлять доброму секретарю со вся-ким прилежанием и неусыпным трудом беспорочно, о чем и от меня ему дана надлежащая по доброй совести моей рекомендация пока же иного награждения за мно-гие его труды учинить силы не имею»[27].

С самой лучшей стороны зарекомендовал себя геодезист Иван Киндяков. «Киндяков, — писал Чириков,— и в бытность свою в моей команде геодезическую должность исправлял изрядно и карты делал и снимал довольно да и сверх того и расход денежной казны держал порядочно. Чего ради в прибытие мое в Петербурге и я должен в государственную адмиралтейскую коллегию представить, чтоб к команде о пожаловании его в геодезии прапорщики и о даче ему против прочих бывших служителей в Камчатской экспедиции денежного жалования послан бы е. и. в. указ».

Уместно сказать, что Чириков следил за тем, чтобы все матросы и офицеры получили положенное им жалованье. Так, когда лейтенанту Михаилу Плаутину не выплатили назначенного ему содержания, Алексей Ильич немедленно написал об этом в Петербург.

Люди, работавшие в суровых условиях, особенно нуждались во внимании. Оно согревало их, помогало им переносить лишения. Вот один из штрихов, характеризующих А. И. Чирикова как начальника и человека. Получилось так, что положенный студенту Горланову провиант не был своевременно доставлен на Камчатку. Его выручил Чириков. Все лето 1740 г. он «довольствован был его столом, с сыном вместе обедал и ужинал, а сына его учил по латински» («Изв. ВГО», т. 75, вып. 2, стр. 41).

И вот еще один любопытный документ — рапорт Ф. И. Соймонова от 6 сентября 1760 г. В 1753 г. он был поставлен во главе Камчатской экопедиции, которая должна была продолжить дела, начатые Берингов и Чириковым. Ему было предоставлено право производить служителей «в потребное в тое число экспедициею число каких офицерских и других чинов доставать не будет и хотя оная экспедиция и доныне действия своего еще не .имеет, но ежели оного ожидать, а бес того та-ких заслуженных бывших в Камчатской экспедиции служителей против протчих их братии 'без перемен чинов, их оставить по-прежнему в дальних сибирских городах, т-о им оное не без обиды быть может». Соймонов произвел 7 марта 1760 т. квартирмейстера Савву Сергеева в боцманы, дав при этом ему блестящую характеристику[28].

***

Исключительная роль в экспедиции принадлежала русским пашенным крестьянам, а также айнам, чукчам и другим народностям, снабжавшим экспедицию продовольствием и строительными материалами. Они не только сообщали много интересного, но и сами участвовали в трудных плаваниях.

Отважные русские мореплаватели за сравнительно короткое время накопили огромный опыт плавания и научной работы в исключительно трудных условиях Севера, создали школу замечательных моряков и ученых, обогатили науку великими открытиями. Вторая Камчатская экспедиция открыла северо-западную Америку. Вместе с тем она намного ускорила развитие края, вызвав необходимость решения ряда новых задач, связанных с организацией и обслуживанием экспедиций.

Вторая Сибирско-Тихоокеанская экспедиция, вызванная к жизни потребностями экономического развития, сама в свою очередь указала ,на необходимость быстрейшего освоения природных богатств, обнаруженных путешественниками и исследователями на необозримых просторах Сибири, Дальнего Востока и в северной части Тихого океана. Для этого требовалось изыскать наиболее выгодные пути на восток для установления прочных хозяйственных и культурных связей Европейской России с ее отдаленной окраиной. Нужно было, в частности, доказать возможность сквозного плавания из Северного Ледовитого океана в Тихий, освоить амурскую речную 'систему для выхода на океанские просторы и т. д. Но прежде всего необходимо было исследовать близлежащие к Дальнему Востоку территории и начать их освоение.



[1] До этого карты хранились в кабинете Петра I, Верховном тайном совете, Модельной палате, при Адмиралтействе и в других местах. В начале XIX в. архив был преобразован в Депо Географического департамента морского министерства, старшего крупнейшим в мире собранием атласов, карт и т. п.

[2] А. И. Чириков сделал все для того, чтобы сохранить для науки богатые материалы, оставшиеся после Беринга. Он лично доставил их в Томок, а при отъезде в 1744 г. в Петербург все дела экспедиции по точной описи передал Вакселю.

[3] Архив древних карт ГУВМС СССР, портфель 14, №4349, Об этой карте упоминает В. А. Перевалов (1951).

[4] ЦГАВМФ, ф. Головина, on. 1, д. 1, л. 52.

[5] «Издание этого атласа поставило Россию в области географической науки на одно из первых мест в Европе... Европейские ученые очень сочувственно отнеслись к этой работе и в основу своих работ стали брать этот атлас» (Багров, 1914).

[6] В Адмиралтейств-коллегии составлялись более совершенные карты Сибири, чем в Академии наук, так как коллегия обладала всеми материалами экспедиции и в целях сохранения их в тайне передавала авторам «Атласа Российского» (среди которых были преимущественно иностранцы) лишь часть документов (Белов, 1954).

[7] ЦГАДА, ф. 199 (Портфели Миллера), 533, д. 7, л. 4/об.— 5.

[8] Имеется в виду, по-видимому, А. И. Чириков.

[9] Против этих слов помета Миллера: «Определение весьма сомнительного свойства, так как морские офицеры, наблюдавшие эти затемнения, не 1располагали ни астрономическими инструментами, ни стенными часами, а пользовались только карманными часами».

[10] Делиль явно преувеличивает заслуги своего брата. Против слов «моим братом» пометка Миллера: «Это вернее наблюдения г. Красильникова, о которых здесь говорится, .а не о наблюдениях г-на де Кройера».

[11] ЦГАДА, ф. 199 (Портфели Миллера), 533, д. 7, л. 9.

[12] ЦГАДА, ф. 199 (Портфели Миллера), 533, д. 7, л. 11/об.

[13] Документы о плавании капитан-командора Беринга к берегам Америки в 1741 г. Чикаго, 1893, стр. 4. Они были изданы на русском языке; переписка официальных лиц США по поводу получения от русского правительства подлинных донесений Беринга приводится на английском языке.

[14] ЦГАДА, ф. 199 (Портфели Миллера), 511/2, д. 5, л. 12.

[15] Архив АН СССР, ф. 21, оп. 5, д. 142, л. 48.

[16] «Экспедиция Беринга», стр. 284.

[17] А. Горланов успешно выполнил задание Стеллера. 29 мая 1742 г. он сообщил Г. Ф. Миллеру, что собрал травы, растущие около Петропавловской гавани, «сушил их и клал в бумагу и их имена, как они по-камчатски называются, записывал, и которые в пищу и в лекарство от (русских людей и камчадалов употребляются с обстоятельством ©носил (в журнал». Одновременно записывал слова камчадалов, а также слова корякского языка, «которым говорят оленные и сидячие коряки» («Изв. ВГО», т. 75, вып. 2, 1943, стр. 41).

[18] П. Г. Чернышев — русский посол в Лондоне.

[19] Ценные сведения по этому вопросу содержатся в известном «Описании земли Камчатки» С. П. Крашенинникова и в трудах других русских путешественников.

[20] ЦГАДА, ф. сената, д. 57, л. 104.

[21] С 1735 по 1743 г. завод выплавил 16258 пудов кричного железа, из которых 2288 пудов пошли на нужды экспедиций, наибольшая часть израсходована заводом, а остальное продано на местном рынке (Павленко, 1953, стр. 81).

[22] ЦГАДА, ф. сената, д. 180, л. 550/об.

[23] ЦГАДА, ф. Госархива, разр. XXIV, д. 31, л. 3. Доклад написан на немецком языке (Перевод А. Э. Волынской).

[24] ЦГАВМФ, ф. Головина, д. I, л. 52.

[25] ЦГАДА, ф. сената, д. 796, л. 42.

[26] Письмо Д. Л. Овцыгаа от 25 ноября 1742 г. Шпанбергу. («Изв. ВГО», т. 75, вып. 2, 1943, стр. 44). 7-211

[27] ЦГАВМФ, ф. 216 (Беринга), д. 65, инструкция Вакселю.

[28] Саова Сергеев начал службу на флоте в 1717 г. В 1736 г. определен в Камчатскую экспедицию и назначен на бот «Иркутск», на котором вместе с лейтенантом Лаптевым ходил в морской вояж из Якутска вниз по Лене «в Северное море». В 1741 г. вместе с лейтенантом Лаптевым по суше ходил до Анадырского острога и там «за немением мастеря построил он, Сергеев, своим искусством два судна, на которых и следовали вниз по реке Анадыру до самого Восточного океана, и приплыв к морю и в самое море на тех судах ходили и оттуда возвратились паки в Анадырск, а из Анадырска следовали сухим путем и прибыли в Якутск в 1742 г.». Ртищев и корабельный секретарь Оиндт дали положительную аттестацию, подчеркнув, что Сергеев «по ревности ево службы к повышению не токмо в боцманматы, но и боцманы достоин» (ЦГАДА, ф. сената, 4-й департамент, 1764, д. 5960, л. 546—548).

К ОГЛАВЛЕНИЮ